Вдруг, как бы спохватившись, он резко бросает:
— Заявление ты правильное написал, хотя и с опозданием. Молодчика этого мы обязательно вычистим. Так Нюрке и скажи.
Наутро деду сделалось хуже. В новой рубашке и коротких портках из выстиранной серой мешковины он лежит на лавке под образами, седой, огромный. Босые ноги свесились с лавки, они сильно распухли и похожи на сосновые поленья. По отекшему лицу Назара бродят нехорошие синеватые тени. Он тихонько бредит, водя головой по подушке:
— Держи!.. С баграми наперехват! Казенное бревно перехватить надо, не уйдет. Опять темно… поеду зажигать…
Анка бросила месить тесто, вымыла руки, подошла и нагнулась над ним. Дед очнулся.
— Чего уставилась? Садись тут рядом. — И когда Анка села, сурово спросил: — Как, внука, жить будешь?
— Ты чего блажишь? Отлежись хорошенько. Вот пройдет у тебя хворь, тогда и говорить будем, понял?..
— Не виляй, — сердится Назар. — Хватит, поиграли в прятки, пора кричать «палочка на месте». Давай начистую говорить… Я за спиной холод чую. Она пришла. Не кусай губы, черви козыри. Тут дивиться нечему, на этом свет стоит: один в брюхе, другой в гробу.
— Я пойду фельдшера позову.
— На кой черт мне твой фельдшер нужен! Без него путь найду, дорога проторенная, — храбро говорит дед. — Как без меня жить будешь, спрашиваю?
Анка смотрит в дальний затененный угол, где капли с дудочки глиняного рукомойника звонко отсчитывают минуты.
— Умнее буду, — жестким голосом говорит она.
— Вот это дело. Давно бы так надо. Тебе этот случай на пользу пойдет. Ну, ну! Не двигай бровями, черви козыри! Я ведь теперь тебя не боюсь, пострашнее за спиной караулит… Слушай дальше: снасти, лодку береги. Весной подыщешь товарища — рыбачить поедешь. На зиму тебе запасов хватит: в сундучке у меня, в новых штанах, два с половиной червонца лежат, не тебе, так правнуку сгодятся. Вещички мои береги! Когда смертная нужда придет, продай. Продать дело не хитрое, всегда успеешь. — Он тяжело переводит дух. — Кажись, все… Вот и вся дорога моя. Ну, поди сюда, поцелую, а то не знаю, буду ли в памяти в последний час — пожалуй, и проститься не успею…
Он снова впадает в забытье и несет какую-то чепуху.
Анка долго сидит над ним, стиснув рукою себе горло. Жесткий ком застрял где-то в глубине — ни вздохнуть, ни слова сказать. Заплакать бы — слез нет. А когда вот так сдавишь пальцами горло, легче делается.
Потом она со вздохом поднимается, идет за фельдшером, толстеньким, румяненьким Федором Николаевичем.
Очнувшись, когда стал тормошить фельдшер, Назар дико замахнулся было на него кулаком, но одумался, пробормотал что-то непонятное и безразлично махнул рукой.
Федор Николаевич, завертывая в сенях в синий большой платок десяток яиц, потупился и сказал:
— Сердце… И вообще пожил человек, не всякий столько сумеет… Мой совет — готовьте домовину!
Всю ночь Анка не спала. Сидела она прямо, как каменная, не сводя глаз с одной точки в углу, и только порою нагибалась, чтобы поправить изголовье деду. Он в забытьи ругался нехорошими словами, которых Анка за всю жизнь не слыхала от него. Часто неразборчиво бормотал и водил по лицу руками, словно обирая прилипшую паутину. Только на солнечном восходе успокоился и задремал.
Тут тихонько скрипнула дверь. Бабка Лукерья Смешнова просунула остренькое личико, осмотрелась, потом вошла на цыпочках. Маленькая, сморщенная, она долго крестилась на образа, смахнула подолом широкой юбки пыль с табуретки, уселась. Поджав сухие тонкие губы, сложив руки на груди под концами нового полушалка, она молча рассматривала Анку кругленькими колючими глазками.
Сначала Анка не поняла, зачем пожаловала бабка. И вдруг сообразила, — расширенными от ужаса глазами жалобно уставилась на Лукерью. Сердце забилось короткими тяжелыми ударами.
— Догулялась? — ехидно спросила бабка.
Анка пришла в себя, злобно ответила:
— Раненько, бабушка, позаботилась. Раньше марта месяца тебе беспокоиться не надо было…
Лукерья пожевала губами.
— Чем раньше, голубушка, тем для тебя же лучше.
— Зря беспокоилась, — твердо ответила Анка. — Понятно?
— Хватит дурить-то! — резко оборвала ее бабка. — Или воспитывать надумала?! Куда тебе его? Людям на смех? Для первого случая я с тебя дорого не возьму. А там запомнишь ко мне дорогу, другая ряда будет… Ты не бойся, это ведь спервоначально только страшно. Вдова Павлина частенько у меня пользуется, и, кроме меня, ни одна душа про это не знает. И про тебя знать не будет… Мне Яшка потихоньку открылся, просил зайти к тебе. Ну, помолимся богу, что ли?