— Еще такой будет вопрос, — поднялся Сергунька Дерябин. — Не знаю, как тут выразиться… Это я понимаю, — кулаки для нас самая злейшая крапива. Бороться я готов. Только развития не хватает. Вот недавно хозяин мой Никишка Каплин такую мне задачу преподнес. У вас, говорит, концы с концами не сходятся. Допустили вы зажиточных, торговлишку разрешили. А сами народ ими пугаете, как чертями болотными. В газетах страшнее страшного рисуете. Голоса у них отбираете. Допускать, говорит, так везде допускать. Тогда и кончится вражда в народе.
— А ты ему что?
Сергунька поднял голубые честные глаза, — он никогда ни в чем не врет, — и откровенно признался:
— Сказал, что не знаю. Спрошу других — отвечу.
— А он?
— Посмеялся надо мной: какой же ты вожак, коли сам средь чистого поля плутаешь.
— Силен, силен! — несколько раз торжествующе повторяет Гасилин, будто радуясь, что Каплин припер Сергуньку к стенке. — Это он удочку тебе закидывал, приманку бросал. А ты клюнул. Любимая у них привычка. С ответом можно и не найтись, главное — привычки их раскусить. Тогда никакие подковырки не страшны. Я бы его как кнутом отхлестал. Что же, и допустили! Торгуй, если хочешь, паши, сей больше. Самому лень — работника найми. И это тебе позволяем. Только перед государством повинности справляй, все до копеечки плати. Государству деньги нужны, хлеб нужен. И над батраками не дадим Каплину измываться. Допустим Никишку, да не ко всему. Пусти его к власти — опять на шею нам сядет. Вот тогда-то настоящая вражда в народе и начнется… Это ничего, Сергунька, что ты ответить не сумел, — успокаивает пастух. — Другой раз ответишь. Шишки тебе на лбу набьет Каплин хитрыми вопросами, вот и научишься. Учиться бы в кружке нам, ребята. Да вот беда горькая — руководителя нет. Сам я не гожусь, слабоват. Из волости бы кого заполучить… Удовлетворен ты моим ответом?
Сергунька кивает:
— Понял. Теперь и другим объяснить могу.
Чеботарев за это время успел составить начерно план комсомольской предвыборной работы, каждому записал отдельное задание. План единогласно приняли.
За окнами уже посинело. В лампе кончается керосин, фитиль потрескивает, огонек чадит, прыгает.
— Теперь по домам, ребята! — Пастух потягивается, словно его ломает лихорадка.
На улице морозит, пасмурно; небо дышит снегом. Вот-вот падет настоящая зима. Гасилину идти по пути с Сергунькой. Шагает Семен быстро, широко, занятый какими-то думами: голова у него опущена. Сергунька еле поспевает за ним, норовит забежать вперед, заглянуть в лицо.
— Семен Садофыч, а Семен Садофыч!..
— Чего ты?
— Я вот о чем думаю, только высказать при всех не решился. После случая с Анкой трудно нам будет девчат в ячейку завлекать. Сплетни теперь пойдут. Дескать, вон вы там чем занимаетесь. А на самом деле мы к хорошему стремимся. Правда ведь?..
— Правда, — согласился пастух и еще прибавил шагу. — Сплетни, Сергунька, как грибы, не долго держатся, а хорошее всегда останется. Вот грянет снег, в воздухе очистится, легче дышать будет…
Он вдруг остановился и так неожиданно, что Сергунька, оторвавшись от него, успел пробежать вперед.
— Ты вот что, — говорит Семен, — ты уж один иди, а я немного поброжу, проветрюсь. Нездоровится что-то.
Сергунька долго гремел на крыльце щеколдой. Наконец заскрипела избяная дверь, зашлепали в сенях босые ноги. Открыл, как всегда, отец.
Хотя и смутно, но уже можно было различить в избе бревенчатые стены, голый щелястый стол, несколько самодельных табуреток и в простенке — полку с Сергунькиными книжками. Но отец все же затеплил семилинейную жестяную лампешку, поставил на стол. Сам не садится, стоит, прислонясь к дверному косяку, босой, в длинной неподпоясанной домотканой рубахе.
Сергунькина отца зовут Самсоном. В свое время поп, словно в насмешку, выбрал ему такое имя. Самсон Федулович Дерябин ни с какого бока не похож на библейского богатыря. Ростом, правда, вышел велик, но костляв и тощ непомерно и весь какой-то нескладный. Кости у него выпирают всюду: на ключицах, на плечах; рубашка на спине высоко вздернута худыми лопатками; штаны на острых коленках болтаются, как на палках. Односельчане давно сказали про Дерябина: «Куда ни тронь — везде одни кости да хрящи, а мяса не наросло». И прозвали Самсона Хрящом, и все, будто сговорившись, позабыли настоящее его имя. Он на это не обижается, добродушно говорит, показывая в довольной и широкой улыбке свои желтые зубы: «Ты меня хоть горшком зови, только в печку не ставь. Пощупайте-ка, братцы, — у меня и на ягодицах мяса нет, голые кости. А зачем мне мясо? На мягких стульях нам не сидеть, на пуховых перинах не лежать. Мослы меня и спасли: когда белые шомполов выдавали, так я и не ойкнул».