И Семен продолжает начатый разговор:
— …Дело, Нюрка, не маленькое. Меня волостной комитет тоже в Совет рекомендует. Всю Усладу нам доверяют. Потолковать есть о чем. Только двое партийных нас будет…
— Какая же я партийка, — усмехается Анка. — Еще ростом не вышла.
— Так уж я привык думать о нас. Я ведь тоже кандидат только.
— Гляди, Семен, как бы между делом старое не замешалось.
— Вот тебе мое слово и рука, не замешается!
— Ладно, будем верить… Что же ты думаешь о деле?
— Надо линию нам такую держать, чтобы за нами остальные члены Совета шли. Чтобы наши партийные предложения принимались.
— Сперва в Совет надо пройти, а там, какую линию держать, само дело покажет.
— Вот уж не согласен, не согласен! — возражает пастух. — Это значит ощупью пробираться, вслепую. В такую трущобу можно забрести, что потом и не выбраться. Надо с ясной головой идти, чтобы вперед видеть.
— Вперед? — переспрашивает Анка. — Вон ты чего захотел! Я впереди только одно вижу: вряд ли мне в Совете быть. Тебя-то, может, и проведут, а меня подумают.
— Это почему же тебе не быть? Представительница от женщин… Кого же еще выбирать?
Семен сказал — и сам не рад. Как же это не сообразил… Анка помрачнела, закусила губу. С нарочитой резкостью, словно желая побольнее уколоть пастуха, напомнила:
— Или позабыл? Я ведь порченая. Такие не в чести. Да не от кого-нибудь живот полнеет, от кулацкого сынка!..
А тут, на беду обоих, вдруг Яшка показался навстречу. Одет он, как всегда, форсисто: фуражка, не глядя на мороз, сбита на висок, из-под козырька — черный чуб. Яшка идет и нарочно высоко поднимает ноги, чтобы показать новые резиновые галоши на сапогах. Гасилин весь подобрался, сунул в карманы сжатые кулаки.
— Кончай разговор, — предупредила Анка. — В другой раз продолжим. Вон мое взглядище идет. — И пробормотала еще: — Это не человек идет, а мой позор, моя девичья дурь…
Яшка приближается с независимым видом, как ни в чем не бывало, только глазами беспокойно бегает по снегу, словно ищет, не обронил ли что. Еще издали он протягивает Семену руку, торопливо объясняет:
— А я — на красные похороны. Неужто покончили уже?.. — и сразу перескакивает на другое: — Зря меня из ячейки выключили, поторопились. Обошлось бы дело. И формулировки никакой нет.
Пастух проходит мимо, будто не видит протянутой руки, на ходу бросает:
— Формулировку тебе, возможно, в суде пропишут.
— А я говорю, не дойдет до суда. По злобе дед набрехал.
— Не дойдешь, так приведут, — отзывается Гасилин, не поворачивая головы.
Семен готов бежать, но ведь смотрят вслед. Нет уж, надо держаться. Как это Анка сказала? Ага — «мое взглядище». Это значит, часто взглядывала на него. Вот и сейчас вдвоем остались… Она еще что-то про позор добавила. Кто ее разберет, — позор или все еще счастье?.. «Э, Семен, — говорит себе пастух, — это уж между делом старое начинает замешиваться». И он быстро сворачивает за угол первого попавшегося дома.
Яшка с кривой, вымученной улыбкой стоит перед Анкой, переступает на одном и том же месте.
— Слушай, — наконец заговаривает он, — хочу сказать тебе несколько словечек. — Лицо его дергается — по-видимому, угроза пастуха подействовала. — Хоть ты меня и сильно обижала, но я не злопамятный. И деду-покойнику говорил, и тебе напоследок скажу: поженимся?..
Анка заливается веселым, задорным смехом, и в горле у нее будто отполированные волною камешки перекатываются, совсем как тогда, на Волге, в летние, беззаботные дни.
— Еще чего скажешь?
— То же самое. Поженимся, говорю.
— Это — чтобы меня потом в вашем доме куском попрекали?
— Да нет, не будет этого. Отец нас отделит. Согласится…
— Значит, услыхал, что меня в Совет выдвигают. Еще бы! Сноха комсомолка, советчица, ему это на руку. Ты брось! — кричит она. — Я хоть зуб сломала, а орешек твой разгрызла, середка его мне не по вкусу — гнилая. Чего сама не раскусила, добрые люди пособили.
— Знаем мы этих людей. Должно, Ванюшка Чеботарев набрехал. Слова путного не скажет, одни только проценты.
Анка опять веселеет и беззлобно говорит: