Яшка и писарь поворачивают головы. Позади них, с брезентовым портфелем под мышкой, согнувшись, стоит бывший секретарь нарсуда 4-го участка Игнатий Тараканов. За нехорошие дела его выгнали со службы и чуть было не посадили в тюрьму. Игнатий назубок знает законы и занимается негласным адвокатством по всяким скандальным делам. Он — карлик ростом, ножки ухватом, широкоплеч и ряб. На лице его — реденькая жесткая щетинка. Маленькие черные глазки Тараканов прячет за большими очками. Он — страстный кроликовод, от него всегда пахнет не то козлом, не то сопревшим навозом. В движениях бывший секретарь по-кошачьи мягок и неслышен.
— Насчет вдовиц — уголовно наказуемое деяние, именуемое принуждением к сожительству с использованием служебного положения, — хихикает Игнатий. Он кладет на стол толстый портфель, покряхтывая, снимает и протирает очки. — Только сейчас с заседания судебного, из Стожаров, — братьев Промзиных делили… Ну и дураки! — всплескивает он руками. — До суда дрались, ко мне бегали, каждый на свою сторону тянул. Денег сколько мне перетаскали… А на суде помирились и сказали, что хотят вместе жить… Ну что ж, нам же хорошо. После нового урожая опять дележ затеют, опять ко мне будут бегать. С морозца я бы рюмашечку не отказался-с…
Писарь стучит, требует еще бутылку и продолжает прерванный рассказ. Игнатий слушает молча, с улыбочкой кивает головой. Пьет он настолько незаметно, что невозможно уследить.
— Ты дыханием, что ли, водку в себя всасываешь? — хрипит писарь.
— А я из рукавчика, — улыбается Тараканов. — С давности себя приучил. Бывало, на судебном заседании страсть выпить хочется, а у меня рюмашечка в рукаве заранее подготовлена. Занесешь руку, будто пот с лица утереть, а сам — урк! Судья только носом крутит, не поймет, откуда винный дух идет. На все-с практика нужна.
— Категорично, — соглашается писарь. — Вот я в Польше…
Яшка давно порывался что-то сказать. Улучив минуту, когда писарь замолчал, он вдруг упал грудью на стол и залился тоненьким смешком, от которого у него свело челюсти.
— Ты чего? — заворочал писарь глазами. — Не веришь?
— Куда там, верю!.. Вы послушайте, у меня был случай с Анкой, — еле выговорил Яшка и беспомощно замахал руками, давясь пьяным смехом.
— С кем? — сразу взревел писарь.
— С Анкой Климовой…
— Неужто подъехал?!
— На рысях! — похвастался Яшка.
— Врешь! — стукнул писарь кулаком по столу так, что рюмки запрыгали.
Яшка подробно рассказал им всю историю на песках, приврав чего и не было.
— Тю-тю! — свистит писарь. — А ведь с виду — не тронь меня, я дорогая.
— Горда, — соглашается Яшка. — Да разве против меня устоит? Теперь она и другого примет, но, конечно, по моему только слову, без меня к ней никто носу не показывай, какой бы ни был.
— Неужто примет?!
— Отсохни рука — примет! — не помня себя от хвастливой гордости, кричит Яшка.
Писарь погружается в пьяное молчаливое раздумье. Потом встает, надевает пиджак и решительно говорит:
— Идемте!
— Куда? — испуганно вскакивает Тараканов.
— К ней идемте, к Анке.
Яшка продолжает смеяться бессмысленным смехом.
Игнатий выпил меньше всех, предостерегает:
— Ой, не нарваться бы… Это — дельце уголовное.
— Идем! — ревет писарь страшным голосом. — Теперь меня на вожжах не удержишь…
Они вышли обнявшись, мурлыча песни, натыкаясь на свеженаметенные сугробы. На морозе Тараканов совсем отрезвел, отпросился по нужде, завернул за угол и скрылся.
Когда Петр Иванович начал греметь щеколдой, Яшку охватила мелкая зябкая дрожь. Он прислонился в тень к стене. В пьяном его мозгу выросло сознание подлого, грязного дела.
— Кто? — резко крикнула Анка за дверью.
— Отопри, — изменил писарь голос.
В сенях затихло. Потом Анка неуверенно сказала:
— Семен, тебе бы лучше не стучаться. Сейчас не время про дела говорить.
— Семена ждешь? — зарычал писарь. — Тут гости почище Семена явились. Отопри!
— Кто? — уже с тревогой спросила Анка.
— С обыском пришли, говорят, самогонку варишь. Отпирай, не веди время.
— Анка, не отпирай! — взвизгнул в ужасе Яшка и сломя голову бросился бежать.
Но было уже поздно. Отрывисто щелкнул крючок, писарь налег плечом на дверь. Дверь распахнулась. Луна ударила в сени и залила их светом. Бледная до зелени Анка, с распущенными на ночь волосами, стоит в сенях.
— Принимайте гостей. — Писарь занес ногу на порог. — Пардонес, коль скоро я пришел, тем более не за спасибо. Правда, я сейчас не при деньгах, но за мной не пропадет, мне и другие доверяют…