Председатель роется в раскрытом ящике стола, ищет какую-то завалившуюся бумажку, отвечает, не поднимая головы:
— Нет подводы.
— Куда это в Усладе все лошади подевались?
— А я и не говорю, что все до одной подевались. На дежурной — писарь в волость поехал.
— Что ж теперь? В холодной избе с детишками сидеть?
— Запрягись сам в салазки да съезди в лес. Не велик господин, чтобы на казенных лошадях кататься. Я, брат, пока председателем не был, запрягался.
— Для того мы тебя и выбрали, Алексей Митрич, чтобы самим не запрягаться.
— А я, поскольку выбрали, говорю тебе: запрягись. Ишь, иждивенцы у Советской власти нашлись.
— Так здоровья же нет, свалиться могу в лесу.
— Бабу пристегни.
— Каждый день на себе не наездишься.
— Да много ли тебе дров надо! Пироги, что ли, задумал печь?
— Изба худая, тепло не держит.
— Лошадку найми.
— А платить чем?
— А ты не плати. Весной прокати лошадного под гармошку на лодке. Вот и квиты будете.
Пререканьям не видно конца. Председателю торопиться некуда, только бы время шло. Окулов любит почесать язык. Он думает, что шуточками развлекает народ, тем более — над чужим горем шутить легко. И порою Алексей добивается своего: попрыгает жалобщик около стола и махнет рукой: «А ну тебя, шут гороховый!»
Но иному просителю уж не до смеха. На лавке сидит и заливается слезами красноармейка. Она хлопочет, чтобы ей выдали до нового урожая три пуда ржи на еду. Окулов, он же председатель комитета взаимопомощи, говорит, что хлеба нет.
— Куда девали? — плачет красноармейка. — Мышам, что ли, вскормили? Осенью говорили, что с общественной запашки двести пудов намолотили. Зима еще за середку не перевалила, а хлеба нет. Перед пашней брюхо подведет, подмога будет нужна. Где хлеб?
— Э, при чем тут мыши? — слышатся голоса, — Мышам много не надо. Тут — другие грызуны завелись.
Председатель молчит, читает отысканную в столе бумажку.
Гасилин вырвал у него эту бумажку:
— Чего от народа закрываешься?
— Не рви документы, — миролюбиво говорит Окулов.
— Вот они, твои документы!..
Еще сам не зная, что написано в бумажке, пастух читает вслух:
Принято от комитета взаимопомощи двадцать пять пудов пшеницы.
— Ого! — кричат со всех сторон. — Вон какие грызуны завелись.
— Видать, Никите жалко свою пшеницу на самогон пережигать!
— Да ну — самогон, — отмахивается Окулов. — Для общественной надобности взял. Никита отдаст, найдет из чего.
Пастух требует объяснить: для какой надобности отпущен богатею Каплину хлеб? На какой срок? Но у Алексея Окулова один ответ:
— Выберут тебя председателем, тогда и наводи строгие порядки. А я тебе отчет давать не обязан. — Он спокоен и, видимо, уверен в себе. На круглом его румяном лице нет ни облачка заботы.
В пререкания вмешивается Авдей Тулупов. Он подходит к столу, смело раздвигая людей, солидно говорит:
— Ты мне доложи, Алексей Митрич, из чего образовалась наша взаимопомощь? — И, не дожидаясь, пока Окулов соберется с мыслями, Авдей сам себе же отвечает: — Из совместной запашки образовалась. А кто больше других пахал, чьих семян больше вложено в это дело? — Он притронулся ладонью к широкой своей груди. — Мои труды! Кому должны пойти эти труды? Вдовам и сиротам. Правильный закон, человеческий. Ты перед ней не хочешь отчитываться, — указал Авдей на красноармейку, — она обществу нахлебница. А мне обязан отчет дать. Я работал? Неужели ни одного зерна не осталось?
Окулов все еще молчит, читает расписку Каплина, словно впервые видит ее.
— Эй, председатель! — чуть повышает голос Тулупов. — Понятно, ты при должности. Может, что и пристало к рукам. Не без того — случается. Так ведь умеренность надо знать. А то вон куда хватил… Ты верующий?
— Верующий, — говорит Окулов, не поднимая головы.
— Взыщешь хлеб с Каплина?
— Взыщу.
— Когда?
— На той неделе.
Тулупов постукивает согнутыми пальцами по столу:
— И этой красноармейке отпусти. Слышишь?
— Ладно, не глухой.
— То-то! От меня не отобьешься.
Авдей обводит всех победоносным взглядом черных умных глаз:
— Вот как делать надо. А то — шум, гам… Миром надо.
Но Гасилин, вспылив, оттесняет его от стола:
— Ты что, милостыню за нас просишь, человек премудрый!? Нет, не миром надо, а дракой!..
— Вряд ли что получится, — говорят ему. — Тут непробойная стена, сват за брата, сын за отца и все вместе за подлеца.