Она подержала в руке, словно взвешивая, толстую, тяжелую косу, спадавшую на грудь, и перекинула за спину.
— Ты вот скажи… Ты свое дите, — кто бы там ни появился, девчонка или парнишка, от кого бы ни было, хоть от гуляки Яшки, — неужели любить не будешь?..
Анка вздрогнула. До сих пор только гордость в ней бушевала: сама воспитаю, не пойду к Яшке на поклон. О другом как-то не думалось. А тут — любишь ли? И вдруг все закричало в Анке, забилось… Мое же, кровное! Тоска моя, и радость, и слезы, и утеха! И она ответила, чуть не задохнувшись от собственной смелости:
— Как же не любить? Мать я ему или кто?
И едва вырвались эти неожиданные слова, половина страшной тяжести, которую накопила Анка в одиночестве, как бы свалилась с души, и еще большая гордость, только уж не злая, а радостная, хлынула в сердце.
— Вот видишь, — торжествующе и ласково сказала Груня, — а я что говорила?
Она встала, встряхнула кофточку, попросила:
— Ну-ка примерь, погляжу на тебя. Я примеряла, да ведь себя-то со стороны не увидишь…
Но тут же передумала, положила кофточку на лавку:
— Нет. Теперь узка тебе будет.
— Конечно, узка, — согласилась Анка.
И обе они рассмеялись чему-то очень забавному, понятному только им одним и больше никому.
— Вот уж спасибо, вот спасибо! — хохочет Анка. Она крепко обнимает Груню, как ни разу никого не обнимала.
— За что это? — Груня вертит головой, освобождая прижатые Анкиной рукой косы. — Слушай, ты мне обе косы оторвешь.
— За все спасибо! Где ты была, такая?
— Здесь, в Усладе.
— Я не про то… Кто тебя такие слова научил говорить?
— Вот еще, велика наука… Ты бы батю моего послушала — тот говорит! Он только хворый. А то сойдутся с дядей Хрящом, начнут рассказывать, как они с покойным матросом бушевали, — до утра не устанешь слушать. Батя все просит меня: «Книжку хорошую принеси, почитай». А когда я ему читать буду? Где книжку возьму?
— Да у нас в комсомольской читальне.
— А там есть?
— Вот еще! Потому и читальней называется.
— А я думала — там только собрания.
— И на собрания приходи! — обрадовалась Анка удачному обороту разговора.
Груня блеснула на нее своими влажными черносливинами:
— А меня звали когда-нибудь?
— Меня вот не особенно звали, взяла да пошла.
— У кого какой характер. Я люблю, чтобы позвали. А так ни за что не пойду.
— Ну зову, чего еще? Сватов, что ли, присылать?
Груня подумала, тряхнула косами:
— Пожалуй, не пойду.
— Чего так?
— Ну, разок послушаю, другой: доклад, беседа… С этим одним скучно покажется. Я почему на посиделки хожу? Тут парни — всякие шутки, а у меня — мимо ушей. Я вяжу и гармошку слушаю. Гармошку люблю, петь люблю. У вас ведь чулки вязать не будешь, засмеют. Гармошки нет…
— Гармошки?.. — Анка даже растерялась. Верно, ни разу комсомольцы никакого веселья в читальне не устраивали, даже песен не пели. — Гармошки у нас нет, — призналась Анка. — Кажется, у Ванюшки Чеботарева балалайка есть.
— Что же, и балалайка — неплохо.
— Вот я с ребятами посоветуюсь, с Семеном…
— Видишь, у вас и балалайка под запретом.
— Да не под запретом, а как-то не подумали.
На лежанке завозилась бобылка, высунула из-за печки седую нечесаную голову, заворчала, прокашливая старческую хрипоту:
— Вы долго еще будете языки чесать?
— Не любо — не слушай, — резко ответила Анка.
— Да ведь вы девок моих в сенях заморозите.
— Пусть сюда идут, послушают.
Бобылка приподнялась на локте:
— Ты что из себя непонятливую овцу строишь? Послушают!.. Чай, они не солдатки какие, а девицы. У них уши золотцем залиты. Кто это с тобой рядом сидеть будет, бесстыжую твою похвальбу слушать? Нашлась вон одна, так она по глупости. Ты у меня всех посиделок разгонишь. А я, как всякая птица, своим носом кормлюсь: кто керосинцу полфунта принесет, кто беремя дровишек, кто краюшку. Понимать надо. Иди себе подобру, иди…
В другой раз Анка сердито обругала бы Соломониду, но сегодня ей не хочется обижать нищую старуху.
— Ухожу, бабушка, не буду больше мешать, не приду больше, — примиряюще говорит Анка. — Прощай, Груня. Я спрошу Семена насчет балалайки.
Девки в сенях и верно закоченели: сбились в кучу, руки под концами платков спрятаны, носы посинели. Анка прошла мимо и улыбнулась, но не свысока, а просто смешно стало и немного жалко.
Анке хочется поскорее увидеть пастуха, поделиться разговором, который вела с Груней. Хороший разговор! Она торопливо идет по улице, шепчет сама себе: «Этак, пожалуй, еще комсомолка в ячейке прибавится. Не одна буду».