На бревнах, около чьего-то крыльца, по-праздничному сидит группа женщин. Щелкают семечки, судачат. Они впиваются глазами в Анку, в ее живот, усмехаются, отворачиваются. Слышен ядовитый шепот:
— Как это не стыдно людям себя показывать, сидела бы уж дома…
— Она, бабыньки, похваляется этим: глядите, мол, какая я бесстыдница!
Нет, сегодня Анка не пробежит мимо них молчком, боясь на вольный свет взглянуть. Не такой нынче день. Она направляется прямо к женщинам и, подойдя, со смехом, крепко, по-мужски хлопает по плечу молодуху Каплину:
— Пальцем стала на меня показывать, Наташа. А сама-то на котором месяце после свадьбы родила?
Наташа молча отодвигается. С другого конца бревна за нее отзывается Павлина Кукушкина, озлобленная вдовьим житьем и многолетним батрачеством на Филиппа:
— Известно когда — на четвертом месяце…
— Когда бы ни родила, да замужем, — возражает Наташа. — Что меж нами с мужем до женитьбы было, — венец покрыл.
— Покрыл! — с горечью повторяет Анка. — Худая это покрыша. Знаю… В ногах валялась, чтобы взял, на позор не выставлял. Какое теперь твое житье! А ведь ты молодая, красивая, по сердцу могла бы выбрать.
Высокая, еще не потерявшая прежнего дородства, но уже с седеющими висками, Павлина встает и широко взмахивает руками:
— Знаю я, какое ее житье! Свекровь бьет, свекор норовит облапить, муж по чужим бабам шляется, и все враз глядят в рот, как бы лишний кусок не съела. А ты им слова не скажи. Как же, чай, они тебя счастливой сделали! Он — Микита Спиридоныч Каплин, а ты — дочь Ваньки Крюшника. У него к обеду — щи с бараниной, а у твоего отца — ржанина с утиным молоком.
— На себя погляди! — шумят женщины. — Кто это к тебе вечерком стучится, а на рассвете задами домой уходит?
— Кто! — вызывающе кричит вдова, подхватив бока. — Будто не знаете кто!
— Знаем, — Филипп…
— А знаете — и спрашивать нечего. Тут все наружи. У него в грудях дыху не хватает — сипит, а все еще бесится. А я хоть не лицом, так ростом вышла. — Она заливается грубым смехом. Потом печалится: — Никуда не уйдешь, бабыньки. У меня четверо по лавкам, есть просят. А работать ни один не может. Вот и приходится кормить. Сладко, думаете? Иной раз слезой зальешься, а пустишь Филиппа. Утром слезу глотаю да на его гривенник за молоком бегу: ешьте, детки, мамкин стыд.
— Не надо, тетка Павлина, и другим в лицо пальцем тыкать, — тихо говорит Анка. — Ведь так и получается: одни по бедности, другие по ошибке.
— Я не в тебя тычу. Я в других тычу, а наперед всех в себя.
— В себя да в нее ткни, — сердится маленькая толстая женщина со свекловичными щеками, — а в нас погоди маленько…
Павлина злой наседкой налетает на нее:
— В вас! Что вы за матери святые, божие?! Кто это масленщика заезжего ночевать в сени пустил, не ты ли, тетка Марья, от живого-то, в городе, мужа?!
— Ну что ж, — краснеет тетка Марья, — место ведь не проспал…
— Я уж не знаю — проспал или нет. Видела только, как муж тебя колошматил да приговаривал: «Вот те за масленщиков новый платок, вот те за три фунта его подсолнечного масла». А ты, Дуняша, спрячь язык за щеку. Вместе у Каплиных на свадьбе пировали. Кто это с чужим молодым да холостым под сарай ходил, пока пьяный муженек спал?
Румяная Дуняша добродушно смеется:
— Ну и досталось мне после за этого молодого да холостого!
— То-то и есть, — разошлась Павлина. — Чего грех таить, не всякая из нас с любовью мужа принимает, не всякая с ним с радостью под венец шла… Кого насильно смолоду выдали, кого нужда понудила… А сердце у всякой, пока молода, играет — ласки просит… Дай, конечно, бог, чтобы у каждой в доме мир и любовь были, как вон у Марфы. А нет мира, уходи по-честному. Да ведь не всем счастье задается, не всякая смелости находит, чтобы уйти.
Женщины слушают, примолкнув. Анка, пользуясь тишиной, серьезно говорит:
— А я вот хочу по-другому жить. Женскую нашу долю искать. Ошиблась — и хватит. Хочу сама себе казаком быть. А уж если найдется человек, то чтобы — накрепко, навсегда. И — ни он мне не начальник, ни я ему не госпожа.
— Пусть тебе удача будет, — вздыхает Павлина. — Только надолго ли твоего казачества хватит? Есть, пить захочешь…
Женщины сочувственно кивают, поддакивают:
— Не ты первая нашу долю ищешь. Ее кощей в сундучок да в яичко запрятал. А ключ от сундучка в море бросил. Лет двенадцать тому назад одна смелая, вроде тебя, искала, искала да в Волгу вниз головой и кинулась. Нашла теперь, успокоилась…