— Ну, я плавать хорошо умею, не утону! — отвечает Анка. — И времена теперь другие. Я слушаю вас и думаю: ключ-то ведь у каждой из нас в кармане…
— Да ну, как же это так?! — со смехом всполошились женщины. — Выходит, только руку сунь!
А Наташа Каплина и в самом деле запустила руку в карман, достала горсть семечек, протянула Анке:
— Хочешь?..
— Спасибо, Наташенька! — Но семечки Анка грызть не стала, так и держала их в сжатом кулаке. — И сам Яшка меня уговаривал, и отец его с поклоном приходил. Не пошла! И никто меня не заставит. Нет теперь такого закона. Другой закон вышел: по любви, по согласию. Вот вам и ключ! Понятно?
— Как не понять. Только боязно. Против худой-то славы закон еще не написан.
— Тут уж сама держись. На всякий собачий лай не откликайся.
— Да ты чего перед нами стоишь? — засуетилась Павлина. — Садись, бревен хватит.
— Ой, некогда! — спохватилась Анка, вдруг вспомнив, что ей очень нужен Семен. — Некогда, дела.
Павлина увязалась за ней. Широко, по-мужски шагая — так, что Анка еле поспевала за ней, вдова говорила:
— Зашла бы ко мне как-нибудь повечерять, раз на бревнах некогда. Я тебя научу из кроличьего пуха платки вязать. Теплые получаются, мягкие. А ты мне про долю расскажешь. К девкам-то тебе неспособно теперь ходить.
— Не ко всем, — улыбнулась Анка. И рассказала о встрече с Груней.
— Это Пилясова-рыбака дочка? Знаю. Счастлив тот парень, кому в жены попадет. Зорянка-цветок, а не девушка. Ты не гляди, что тихая, она ершистая. Молода очень, вот пока и помалкивает…
Вдали улицу им перебегает Игнатий Тараканов. Бежит он озабоченной рысцой, под мышкой — брезентовый портфельчик.
— Тьфу! — плюется Павлина. — Пути не будет… Вот это и есть тот крольчатник, у которого я пух покупаю. Скупой, злыдень. Где-то в городе аптечные весы достал, на них пух и вешает. Держит весы, а у самого руки трясутся. Хлопнет рюмку — теперь, говорит, рука не дрогнет, в точности получится… Законник! Он твой главный недруг, славу про тебя пускает.
— Не главный, — возразила Анка. — Есть главнее.
— Ты про Филиппа?.. Ну, этот некоторыми мужиками, как лошадьми, правит: то правой вожжой дернет, то левой…
И Павлина рассказала, что когда она приходила убираться к Филиппу, то не раз видела, как у него собирался народ. Говорили о том, как бы складнее провести выборы в Совет, за кого голосовать. Сам Филипп хвастался Павлине, что пастуха Гасилина он в Совет пустит, но крепко приберет к рукам, сделает из него второго Окулова. Анке же в Совете не быть, так и уверял.
Анка предложила:
— Вот и пойдем со мной в Совет, тетка Павлина. Там должен быть Семен, все ему и расскажем.
Павлина испуганно замахала руками:
— Брось! Что ты! Окстись! Чтобы мне, да в мирское дело, вдове. Нет! Умрешь со стыда.
— За бабье счастье, тетка Павлина, пойдем…
— Нет. Иди уж ты одна. Я погляжу, как у тебя дело повернется, тогда, может, и сама осмелюсь… Прощай, мне домой пора.
По дороге Анка завернула на дом к пастуху. Но его хибарка, наполовину вросшая в землю, на замке, ставни закрыты. Ванюшки Чеботарева тоже не оказалось дома. Братишка Фомка сказал, что Ванюшка ушел в лес, зайцев стрелять, а его не взял, будет только к вечеру. И Фомка залился слезами.
Анка зашла в сельский Совет. Там тоже пусто. Сторож Федосеич, маленький старик, сидит на полу и плетет корзину.
— Пастух Семен не заходил? — спросила Анка.
— Кто это? Ах, не здешний-то!.. Был, был… Да вышел неизвестно куда. Председателя спрашивал. А председателя нашего… тю-тю!.. нет. И секретаря нет… Пьют, святки справляют… У них… тю-тю!.. Кажный день святки. Боюсь, как бы круглую сельсоветскую печатку не пропили. А я, сторож, отвечай, — зачем не укараулил… Тьфу!..
У Федосеича нет двух верхних и двух нижних передних зубов. В разговоре он присвистывает, точно неизвестная веселая пичуга. На лице Федосеича разлиты доброта и беззлобность. Сторож аккуратно стрижет клинышком пегую бородку и часто ковыряет в ушах особой ложечкой, которую носит на длинном гайтане вместе с крестом. Он всегда чисто умыт и гладко причесан. Гребешок у него по старинке привязан к поясу.
В сенях кто-то стучит, обшаркивая ноги. Федосеич глядит в окошко.
— Бона опять он… тю-тю!.. идет.
Пастух сердито хлопает дверью, потом крепко пожимает Анке руку:
— Здравствуй, здравствуй. Наконец хоть одна живая душа зашла.
Он бегает из угла в угол, по привычке нагибая голову, ероша стриженые волосы.