Что тут скажешь старику? Должно быть, правильно жалуется. Да ведь от слов до дела порой семь верст шагать. И пастух предлагает:
— Ревизию надо перед выборами навести!
— Ревизию… Тю-тю!.. Была уж ревизия. Кто в ревизии? Председателев племяш, судейский секретарь да Ванька Жмыхов. Про двоих и говорить нечего, а у Жмыхова два да два не четыре, а липовый лапоть. Расписаться не может — какой он ревизор!
Анка тоже встает с подоконника, подходит к ним:
— Мне на вас глядеть тошно!
— А что? — метнул глазами пастух.
— Да так. В дружбе один другого заверяет. До конца!.. Под замок сажать… А сами шепчутся. Тут надо не шептаться, а в трубу трубить, да не двоим, а народом. Понял?
Пастух ерошит короткой стрижки волосы:
— Неужели не понимаю? Верно! Ясно! Но как, говорю, людей собрать?
Анка кивает головою на сторожа:
— А вот он сейчас обойдет и покличет кого надо. Всего лучше нам бы с тобой пойти, да не так послушают, а к нему привыкли.
Пастух задумывается.
— И я так хотел. Опять же неудобно как будто, — без ведома председателя…
Анка сводит брови:
— Семен, ты в Красной Армии рядовым был?
— Был… рядовым…
— А воевал с белыми?
— Не успел, молод еще был.
— Если бы тебе командир на фронте приказал измену сделать, ты сделал бы?
Семен хватается за очкур галифе, сшитый по-военному, высоко, что-то ищет.
— Пристрелил бы шкуру! Так нас в армии учили.
— Понял теперь?
Пастух бросается к Федосеичу:
— Послужи для бедняцкого дела?!
— Отчего ж, — соглашается сторож. — Нас этому… тю-тю!.. власть учит — служи бедным людям. Только мы этим пользоваться не умеем.
Он аккуратно, даже с какой-то особенной любовью, наматывает онучи, подпоясывается мочальной веревкой и выходит, сказав напоследок:
— Что многих приведу, не ручаюсь. А кого надо, кликну.
Когда Федосеич ушел, Гасилин отвернулся к окну. Он смотрит на лапчатые морозные узоры. Ему жарко. Он прислонился лбом к стеклу. Анка с любопытством разглядывает его, словно видит в первый раз. Большая голова Семена плотно посажена на крепкую мускулистую шею. А шея, как молодое дерево корнями в землю, уходит в плечи. Высокий он, подтянутый и, должно быть, сильный. Анка чуть приоткрывает рот, начинает чаще дышать — вот до чего интересный человек.
Резко повернувшись, пастух поймал на себе ее взгляд, зарделся, словно девушка.
— Вы чего уставились? Какие на мне узоры видите? — глухо спрашивает он, называя ее опять на «вы».
— Ты большой, Семен, — говорит Анка, — а смешной. Ох, какой смешной. Да не красней, Семен… — И она начинает хохотать, захлебываясь и прикладывая руки к высокой груди.
— Фу-фу! — фырчит пастух, еще больше краснея. — Ты про что? — Он в замешательстве шевелит руками. — Про что я хотел сказать? Совсем позабыл. Зачем травишь?! — вдруг горько спрашивает он. — Ведь все говорено, нового ты ничего не скажешь! Черт! — яростно кричит Семен. — Может же так человеку загвоздить в башку!
— Не в башку, а в грудь, — тихо поправляет Анка. — Я это по себе знаю.
— Ну, в грудь! Пусть будет в грудь! — продолжает выкрикивать пастух. — А из груди в башку лезет, и делаешься, как верченая овца.
Он опять начинает носиться по комнате.
— Семен, — зовет Анка, — не надо. Я больше не буду. Я нехорошо сделала, на меня глупость находит. Понял? Ну, молчи…
Дальнейшему разговору вдвоем помешали комсомольцы. Они заходили один за другим, чинно рассаживались. Позже всех, запыхавшись, с провинившимся видом прибежал Ванюшка Чеботарев.
— Двух зайчишек подстрелил, — пробормотал он, оправдываясь. — У богатых мясо, а нам хоть зайчатиной разговеться.
Но, видя, что Гасилин не собирается учинить ему разнос за опоздание, Ванюшка обрел обычную свою уверенность и нетерпеливость.
— Чего же не начинаем? Все полностью явились.
Семен напомнил ему, что сегодня ведь не собрание ячейки, а совместное с беднотой предвыборное совещание.
— Да, да, — вспомнил Чеботарев, — перепутал немного. Что же, будет народ?
— Не худо бы об этом и секретаря комсомольской ячейки спросить, — хмуро ответил пастух. — Только он, должно быть, опять перепутал: вместо бедноты зайчишек оповещал.
Ванюшка сконфуженно промолчал. За него отозвался Сергунька Дерябин:
— Мой отец обязательно придет. Я его как следует нашпиговал.
— Молодец! — похвалил Семен.
И замолчали. Говорить, пока не подойдет народ, как будто не о чем: между собою обо всем уже условились на прошлом собрании, а повторять одно и то же неинтересно. Поглядывали на окна и прислушивались, не заскрипят ли подмерзшие ступеньки на крыльце. Вдруг Анка спросила Ванюшку: