— Как дела? — нетерпеливо спросил пастух.
— Тю-тю! — сердито засвистал Федосеич. — Любо-дорого дела. За каждым надо особого посла посылать, а послу полбутылки, что ли, дать: может, охотнее пойдут… Кто святковает, кто на свадьбе гуляет, свадьбей — тьма…
Он помолчал, рванул прут и, словно про себя, тихо кончил:
— Человек несколько придут, а больше не жди. Да ведь тебе больше-то и не надо. Гляди, своих огольцов сколько приплыло.
— А надежные придут? — беспокоится Семен.
— Самые отменные, — усмехнулся сторож.
Пастух бегает из угла в угол. Федосеич, оторвавшись от корзины, насмешливо встречает и провожает его глазами.
— Чего рыщешь? Сколько шагов намерил? Эх вы, защищальщики батраковой нужды! Надо было сперва соломки припасти, потом печь топить. Вот теперь и не выходит ничего… Тю-тю!.. Погляди на них, у них поучись. Они заранее потихоньку дела делают, как в хозяйстве, так и тут. Вот они вам расчешут гриву на перевыборах.
Пастух остановился около него и с болью закричал:
— Ты на кого плюешь? Кого грязнишь? Сам себя!
— Нехорошо, дедушка, — упрекнула и Анка.
— Тю-тю!.. А я-то про что? — удивленно уставился на них Федосеич. — Я-то что, из другой глины, что ли, сляпан? Кабы из другой, так корзинками не кормился бы, а может, — он указал на место Окулова за столом, — на этом стуле сидел.
— Ну и смеяться над самим собою не надо, — уже спокойнее сказал пастух. — Учиться надо, чтобы лучше, чем они, делать.
Федосеич машет обеими руками:
— Мне… тю-тю!.. опоздано! Вы учитесь, а я — так, куда-нибудь на затычку для дела пригожусь.
Ребята молча слушали этот разговор. Лица у всех серьезные, озабоченные.
Вдруг в сенях зашаркали ногами, загремела дверная цепь. Пастух даже вздрогнул от неожиданности.
Вошел Самсон Дерябин — дядя Хрящ. На нем знаменитые высокие белые валенки с красными разводами. Он снял облезлую шапчонку, встряхнул жидкими сухими, чуть рыжеватыми волосами, не спеша выбрал длинными пальцами сосульки из реденькой бородки и только после этого спросил:
— Зачем звали?
— Будто не знаешь, — укоризненно ответил отцу Сергунька, — не можешь без притворства.
— А, делегат! Ты уже здесь? Может, и знаю, а спросить лишний раз не вредно.
— Погоди, сойдутся, поговорим, — отозвался пастух.
Дядя Хрящ поводит длинным, с горбинкой и синими жилками носом.
— Чем пахнет, дядя? — пошутила Анка.
Хрящ подозрительно смотрит на нее и бурчит:
— Пахнет тем, что если будем ждать, то еще больше состарюсь…
Он растягивается во всю длину на лавке, задрав вверх свою козлиную бородку.
— Э-эх! На этой лавке меня белые пороли. Потеха!..
— Что ж, еще хочется? — Анка сводит брови.
— О-очень даже! — блаженно щурится Хрящ. — Как вложат, как втянут! Маменька ты моя родимая, сласть!..
Пастух сжимает кулаки. От злобы и обиды он не может вымолвить ни слова и только передергивает в поясе узкий ремешок. Наконец он говорит сипло:
— Я овцам и то больше для острастки кнут ношу, не бью. А ты… Срамота! Десять лет прошло, а он про порку…
Хрящ насмешливо пропускает сквозь пальцы бороденку.
— Да я не про кнут, чудак человек! Я — про шомпола. Кнут пустяки… А вот тонким железным шомполом кы-ык жахнут! Кы-ык вложат! Пристанет, не отдерешь…
— Тьфу! — яростно плюет пастух.
К нему подбегает Сергунька, отводит в угол, шепчет:
— Ты его не слушай. Он всегда так, не может без насмешки.
Хрящ приподнимается, садится на лавку.
— Ты чего шебаршишь? — сурово спрашивает он Семена. — Чего бегаешь да на пол плюешь? Ты спроси: за что пороли? Когда пороли? Ты еще в пеленках лежал, когда нас били. Федосеич, скажи ему, за что тебе передние четыре зуба выставили. Скажи ему, когда меня на лавку клали!..
Оторвавшись от корзинки, Федосеич считает по пальцам.
— Кажись… тю-тю!.. летом в восемнадцатом годочке! За то, что с матросом Рыкуновым Филиппа Парфеныча потрясли. Потрясли, да мало. Душу оставили. Вот он и раздышался, распух.
— Чего ж ты сейчас так?! — метнулся к Хрящу пастух.
Хрящ теперь заговорил зло и резко, размахивая руками, как мельничными крыльями, то ложась на лавку, то возбужденно вскакивая с нее:
— А то, что опять в пору на лавку ложиться. К тому идем. Кто в Совете? Чего делают в Совете? Окулов в Совете? Бедняк? Правильно! А печать у кого? У Филиппа. Факт! А подпис на бумаге чей? Филиппов. Факт! Чью линию гнут? Филиппову. Эх вы, борцы!.. Мы-ста, да я-ста… консомол — Иван Чеботарев. Бога на свалку, хрест под левую пятку. Это не трудно. Я, может, раньше тебя хрест наотмашь закинул! А ты вот скажи мне, кто у народа заместо хреста на шее висит? Филипп! Ого, это маленько потяжелее будет! А где ты был, когда этот хрест на нашей на шее повис?