— А ты чего комсомольцев одних оставил? — защищался Ванюшка.
— Он только прежней своей храбростью любит хвастаться, — поддержал друга Сергунька.
Во время этого спора один за другим в Совет вошли кузнец Порохин и рыбак Евграф Пилясов. Опершись плечом о косяк, кузнец свертывал папироску и внимательно слушал Хряща, утвердительно кивая головой. Рыбак спрятался подальше в угол. Порохин — кряжист, весь зарос волосами; руки у него — в сплошной шерсти, даже из ушей и ноздрей торчат волосы. Рыбак — безус. Низкорослый и худощавый, он часто подмигивает левым глазом и торопливо проводит языком по тонким синеватым губам.
Потом явился Корнил Лущилин. Он огляделся с хитроватой прищуркой, стал в сторонку, — дескать, помолчим, послушаем, что другие говорят. Но не утерпел и спросил:
— А Тулупова Авдея позвали?
— Ты без него шагу со двора не можешь шагнуть, — проворчал пастух.
— А как же, — согласился Корнил. — Сосед, умственный…
— Заходил к Тулупову? — крикнул Хрящ Федосеичу.
— Да ведь не приказано было, — жалобно отозвался сторож. — Наше дело — кого велят, того и покличем.
— Не приказано! А сам не мог догадаться? Ведь Тулупов скажет слово — и полсела подымется. Вот так у нас и получается: слов — целый воз, а догадки — маленькая тележка.
— Уймись, — успокоил Лущилин. — Я по дороге зашел и позвал его.
— А он что?
— Не знаю. Молчит. У него — своя забота. Чего-то с постройкой не ладится.
Дядя Хрящ выдернул волос из бороденки, похрустел на зубах, зло выплюнул и опять принялся зудить Ванюшку:
— Товарищи! Борцы-пролетары!.. Зелен ты — до консомола… Мы вам, товарищи, спектакль разыграем — про злого кулака, про доброго бедняка. Кулак — дурак, а бедняк — умный. Кулак — с самогонкой, а бедняк — с книжкой. И вот бедняк ловит кулака и ведет в милицию. Куриная слепота! Или ты не знаешь, что кулак сам очищенную пьет, а самогон бедняк лакает. Тут кровь и слезы, а он прибаутки!..
— Без агитации тоже нельзя, — оправдывался Ванюшка. — А я тут при чем, если такие пьески пишут?
Кузнец крепко затянулся папироской и вместе с выдохом дыма густо сказал:
— Палое дело, на все четыре ноги куют и имя не спрашивают.
— С чужими плетнями как со своими обращаются, — вставил Лущилин.
Подмигивая и ерзая на стуле, из угла неожиданно звонко откликнулся рыбак Пилясов:
— Как рыба об лед!.. Весь улов будущего года я уж Филиппу запродал, а хлеб съел. Сетки надо менять, лодку менять. А я с чего возьмусь? С чем выеду? Погибель!
— Слыхал? — мрачно указал на него пастуху Хрящ. — Я об себе не пекусь, я сыт буду. А вот он как жить будет? Он без сеток никуда, а сеток нет. Закручивай, значит, штаны да заходи по шею в Волгу, руками лови. Много наловишь!..
Федосеич прибавил огня в лампе. Желтые несмелые полосы света ложатся на угрюмые лица. С потолка на пол, качаясь, падают густые тени.
— Начинай, чего ходишь? — буркнул пастуху Хрящ.
Семен вышел на свет к столу. Он шевелит губами, но никак не может выдавить из себя ни одного слова. И наконец, задыхаясь, с каким-то подвыванием, похожим на злой плач, заговорил:
— Дело ясное и короткое, а сказать вам его никак не могу! Здесь все рвет, — он показал на грудь и горло. — Боюсь, веры у вас не будет моим словам. Хрящ кровяную правду сказал. Вы и про меня подумаете: врет, болтает. Наболтает, а дела не сделает… — Сорвавшимся резким голосом, перешедшим в металлический звон, он крикнул: — Братцы! — Стащил за козырек с головы кожаный картуз и бросил на стол. — Братцы! Резать надо! Нас режут, и нам приходится резать!..
И вдруг замолчал. Сразу успокоился и, оглядев всех, уже ровным голосом спросил:
— Ввиду малочисленности, протокола писать не будем?
— А то напиши, — ядовито вставил Хрящ. — Явилось на сто процентов, выполнено на тыщу процентов.
— Дядя Хрящ! — сердито крикнула Анка. — Брось! Со зла ведь. Понял?
Хрящ сел на лавку, не то с удивлением, не то с испугом поглядел на нее и вдруг серьезно сказал:
— Ладно, не буду. Агитируй дальше…
И пастух продолжал:
— И все-таки мы сильнее Филиппа. Сегодня нас здесь мало, призовем — будет больше. Это только трусы да предатели визжат: «Богатей — сила, сдавайся!» Нет, власть наша! Если Филипп силен, и ты крепче кулаки сжимай. Я так понимаю… Пришло, братцы, время языки развязать, руки распутать, а голову почуять на плечах. Дело ясное и короткое. Подлую эту шайку надобно гнать из Совета кувырком по ступенькам. Я вас к этому и зову. Не поверите — один пойду. Разве за это у братьев наших в окопах кровь вши сосали, чтоб теперь пиявку на тело посадить? Разве за то сложил под расстрелом голову матрос Рыкунов? Я его не знал, но бедняки говорят, хороший был человек. А я привык беднякам верить. Больше скажу! Богачи-живодеры отца моего родного затравили, на базаре растерзали. Так неужели я прощу им или испугаюсь их? Месть у меня к ним старая! Хотите — верьте, хотите — нет, а я вас к тому зову, чтобы всем, у кого на губах горечь кипит, словно один, на них!.. Не поверите — один пойду! Клянусь перед всеми памятью погибших наших дорогих людей — один пойду!..