— Наш Алексей Дмитрич запоздалую сознательность проявляет, — вмешался Тараканов; сказал осторожно, чтобы и уязвить, и не очень уж обидеть Окулова.
— Где там сознательность! — хохотнул сам над собой смешливый председатель. — Мне и тут тошно, и там скушно. Я попросту спрашиваю: черти сивые, ну, дадут вам того и сего. А дальше что? К власти, что ли, лезете? И не понюхаете! Мною только и держитесь. Или о каком заграничном прынце мечтаете? Ждите в июле мороза!..
Филиппа жаром обдало: «Проболтался-таки Яшка. Вздую!»
Из неловкости выручил Тараканов, — торопливо заговорил, боясь, что кто-нибудь вступит с Окуловым в спор и ляпнет что-нибудь еще более несуразное.
— Это уж вопросик чисто политический. Мы от политики подальше. Мы по своим сельским делам сошлись. Случайно, по-соседски сошлись. У нас тут не государственная дума какая-нибудь.
Филипп вздохнул облегченно, подтвердил:
— К-какая там дума? К-какие прынцы?.. Есть у нас власть, и другой не надо. Выбрали тебя, Алексей, д-доверили, и властвуй. Одно у нас желание, старики, светлым лицом — к властям, а душою — к богу. И лишнего не б-болтать ни властям, ни богу. Покорность надо иметь, чтобы нас за оборотней рогатых не считали, а п-побольше доверяли. Тогда и дышать легче будет…
Он потер широкую свою грудь, ткнул пальцем в плечо Тараканову:
— Т-трудно мне говорить. Ты рассказывай. Ты мои мысли з-знаешь.
Тараканов встает, приглаживает волосы, открывает свою записную книжку.
— Просьба будет, просьба, — обмахивает он лицо платком. — Буду говорить — молчать, не перебивать. Нельзя перекоряться, как в предыдущем случае. Кончу говорить — вам слово, по порядку высказывания мысли, только не кричите. Дело шкуры стоит. — Он переводит дух. — Через недельку-полторы, вам известно, перевыборы. Отсюда многие вытекают неприятности. Горшая самая неприятность — Алексей Дмитрич может из Совета того-с…
— Одним словом, перо вставят, — добродушно подсказывает председатель.
— Ежели фигурально выразиться, то именно перо. А если попросту сказать, то выгнать могут. — Игнатий тяжко вздыхает. — Спросят: Алексей Дмитрич, где это у вас фонд взаимопомощи? В книгах есть, а в амбаре нет. Роздали, говорите? А где же у вас на это оправдательные документики? Нет? Плохо! Очень плохо-с! Пойдем дальше. Вот тут у вас в книгах сказано, что деньги на оборудование моста отпущены. Ходили мы смотреть, — нет моста, нет. Видимость одна, хворост да солома… Как же это могло получиться?
— Будто не знаешь, — посмеивается председатель. — Чего спектакль устраиваешь? Пили вместе, угощались тоже не врозь. А про взаимопомощь у Филиппа Парфеныча да у Никиши Каплина спроси. Двести с лишком мер им отсыпал. На день дал для переверта в делах. И сейчас не отдают, все еще перевертываются.
— Документы представь! — сипит Филипп.
— Хе-хе-хе, Филипп Парфеныч, — слово свое дадено было, дороже документа, крепче печати.
— Жульничество! — жалобно гундосит Каплин. — Я, если и брал, расписку выдал. У меня, когда в старостах ходил, на все расписки были.
У Гафарова жадно вспыхивают глаза.
— Сожрали, не подавились! — Он с трудом глотает слюну. — Хоть бы поделились на-маленько.
— Тише, тише, — испуганно останавливает Тараканов. — Не для ругани собрались. Ежели за вас, Алексей Дмитрич, потянут, то и других на свет божий вытянут. Придут к вам в кооператив, Али Хусаиныч, — какую, спросят, сумму составляет ваш месячный оборот?
Кооператор прячет глаза:
— Девять тысяч семьсот восемьдесят четыре рублям.
— Хороший для нашего сельца оборотец. — Тараканов склоняется к записной книжке. — Благодатный! А что это, спросят вас, за странная цифра такая: девятьсот тридцать семь рублей с копейками? Подозрительная-с цифра!
Гафаров низко опускает голову и заученно отвечает:
— Кража, усушкам, утечкам… Гляди на книжку, книжкам ясно скажет, куда делась…
— Ох, книги, книги! — вздыхает Игнатий. — В книгах все можно написать, особливо ежели счетоводом родной сын. Разве книги для того даны, чтобы воровство скрывать? Кража? Почему не берег? Где акт? Отчего о краже не заявил?
Молчаливый мельник встает от печки, подходит к столу и хлопает ладонью:
— Все растащил, дьявол рыжий! Завтра приду свой пай заберу.
Тараканов отводит в его сторону руку, вывернув ладонь, склоняет голову на плечо: