— Мельник, сядь. К тебе сейчас слово. Вот скажи мне, мельник: Совет арендует мельницу, а кто хозяин, Совет или ты? Сколько гарнцевого сбора полагается? Два фунтика? Правильно! А кому в сусек еще полтора фунтика текут? Почему это мельница в убыток работает? Что это за гири у тебя такие, нового фасона, каменные-с?.. Дедушка Никиша, богом прошу, сядь! По порядку надо говорить. Так вот, мельник, раскопают это досужие люди, разнюхают и тут тебе статью дадут. — Он лезет в портфель, достает карманный Кодекс законов и начинает перелистывать.
Мельник тяжело опускается на прежнее место, испуганно машет руками:
— Не надо, не читай. Верю.
Старик Каплин все время порывается встать и заговорить. Выбрав минуту, он визжит:
— Воры! Грабители! Совесть с грибами съели! На хрест ногой наступили. Умирать ведь будете. Налог платим, повинность справляем. Куда? Зачем? Все в ваши утробы!
Слушая его, Тараканов улыбается:
— Кончили вы, старый товарищ Каплин? Слушайте мое выступление. Налог, вы говорите, плачу? Вот тут у меня записано… — водит он глазами по книжке, — сто двенадцать рублей тридцать две копейки вы налогу заплатили. А сколько вы засевали вместе со скрытой испольщиной? Сколько у вас работников, кроме сыновей? Что с вас за это в пользу государства причитается?
— Нет земли! — топает ногами Никиша. — Я в старое время по семьдесят десятин засевал, а теперь меня на трех посадить хотят. Это разве порядки? Так ли я говорю, сыновья?
Братья, как быки, наклоняют головы.
— Чего вы головы клоните! — надрывается Никиша. — Кричать надо, чтобы весь свет слышал про неправду!.. Дело ли я говорю?
— Дело! — громыхнули братья так, что дрогнули стекла.
— Тише! Накличете беду, — упрашивает Тараканов.
Но Никиша, вскочив с места, прыгает около стола:
— Не могу тише! Жить нечем! Грабят! Душат!
На пороге вдруг очнулся писарь Петр Иванович, заворочал глазами:
— Никишка, замолчи и сядь! А то сейчас морду бить буду.
Братья Каплины молчаливо переглядываются и начинают сжимать и разжимать громадные чугунные кулачищи.
В окно стучит Яшка:
— Уймитесь, все слышно…
Дождавшись тишины, Тараканов торжественно продолжает:
— Я не для того говорю, чтобы жуликами нас всех обозвать…
— А то кто же мы! — закатывается звонким молодым смехом Окулов. — Всем синклитом можем в тюрьму засесть.
— Я к тому вас зову, — не слушая его, продолжает Тараканов, — чтобы всем из беды сообща выходить… — Он поднимает палец кверху и говорит строго, почти сурово: — Тише! Внимание! Председателя оставить старого надо, вот в чем главное спасение. А там время пойдет, картинно выражаясь, своей походкой, все воровские следы сотрет. В Совете книги, в кооперативе книги. А книги — не скрижали господа бога, с ними надо посмелее. Умеешь писать, умей и зачеркивать, — должен уметь также и подчищать. При старом председателе этой наукой заниматься можно-с…
— Голова! — с восхищением восклицает Окулов.
— Ему верьте, — показывает Филипп на Тараканова, — он н-научит…
— Слушать надо! — строго обрывает Игнатий. — У кого есть сватья, братья, кумовья — не брезгуй никем, до двенадцатого колена всех на перевыборное собрание тяни. С кем не в ладах, к этому времени помирись, задобри его, чтобы он руку тянул, когда ты тянешь. Каждый — на своей улице должен быть коноводом. Каждый — свою улицу веди. Где надо, припугни. Где надо, пообещай…
На этом месте Тараканов прервал свою речь и попросил квасу.
Пил он долго и жадно, забыв свои советы о вреде холодного кваса. Потом, аккуратно взяв обеими руками за углы платок, расправил его и вытер лицо.
— Да-с, пообещай, помирись, приласкай. Теперь людей одним испугом не возьмешь. Не то время. Людишки горло научились драть. А вы, извините великодушно, что делаете? По-прежнему через коленку гнете, ломаете. Нет, не та сила должна быть. Вот ты, мельник…
Сосипатров, заслушавшись, от неожиданности вздрогнул, вскинул голову.
— Что у тебя этими днями на мельнице произошло? Чуть ли не побоище! Дерябин на тебя с кнутом лез, а ты грозился пса с цепи спустить. Это как называется?
— А чего они к весам подступают? — угрюмо пробасил мельник.
— А ты подпусти, объясни. Зубами скрипи, но добром объясни. — Тараканов сморщился в усмешке всем своим рябым широким лицом. — Залезать в чужой карман надо ласково, чтобы человек не услышал. Или взять тебя, Али Хусаинович. Ты к чему этой гирей замахивался? Да на кого! На Авдея Пахомовича Тулупова! — Игнатий поднял вверх палец. — Усладовский Соломон — мудрец! Министерская голова! Да он на тебя полсела натравит… Если уж не можете таких чародеев задобрить, так оттесните их в сторонку, не злобьте.