— Что вы тут делаете? — спросил он.
— А ты не мешайся, проезжий человек, — ответил юркий мужичок.
— Как это не мешайся? — добродушно улыбнулся Успенцев. — Я представитель вика, мне все надо знать. Ты сам кто будешь?
— Здешний житель Корнил Яковлевич Лущилин. Вот — миром делим соседскую тяжбу, переносим плетень на прежнее место. Недогадка получилась. Чего еще?..
— Да ничего особенного. Заинтересовался.
Успенцев посмотрел на Филиппа. Тот стоял, утонув по колена в сугробе, потный, одышливый, какой-то виноватый; Яшка, ухмыляясь, тер варежкой прихваченный морозом нос.
— Значит, миром делите? — спросил Успенцев, не зная, о чем еще говорить.
— П-полюбовно, общими силами, — подтвердил Филипп.
— Ну, работайте.
И Успенцев пошел дальше.
Лущилин, кряхтя, нагнулся над плетнем:
— Берись за другой конец, Филипп Парфеныч. Зря ты не вовремя дело затеял. Видишь, и нижние концы кольев пришлось поломать. Оттаяла бы земля, тогда бы и перетащили.
— Н-не могу, — просипел Силаев. — Совесть загрызла. Каюсь, черт, что ли, попутал. Дело было ночное, — взял да и передвинул, когда ты на базар ездил. А зачем мне эта п-половина огорода? Грех один.
— Конечно, — согласился Лущилин, — дело ночное, темное. Споткнешься об совесть и то не заметишь. Берись крепче, сосед! Яшка, пособляй!..
Наслушавшись толков зажиточных хозяев и насмотревшись всего, Успенцев решил поговорить с Гасилиным крепче, чем собирался. И вслед за этим он совершил прямую глупость, которая могла зародиться только в его ветреной голове. Возможно, это и не просто глупость была, а одна из выходок, подсказанных всем строем непостоянных мыслей Успенцева. Вернувшись к Филиппу, он настрочил коротенькую записку и послал с нею Яшку к пастуху. В записке значилось:
«Товарищ Гасилин!
Прошу Вас зайти для переговоров. Я остановился у Силаева.
Яшка зашел в хибарку Семена, вручил послание, а от себя с победным видом добавил:
— К нам тебя требуют.
Это было столь неожиданно, что пастух послушно развернул бумажку. Глянул — и кровь хлынула ему в лицо. Он швырнул записку на стол.
— Ответ будет? — спросил Яшка.
Тогда пастух разорвал бумажку на мелкие клочки, бросил на пол, растоптал сапогами:
— Вот тебе ответ!
— Так и передать?
— Так и передай!
Ухмыльнувшись, Яшка повернулся к двери.
— Постой! — одумался пастух.
Он быстро нацарапал ответ.
«Кулацкие пороги я не околачиваю. Кулацкие пироги не ем. Переговоры вести я согласен. И для этого иду сейчас в сельсовет. Там самое подходящее будет место.
Яшка взял записку, повертел: его жгло любопытство — что мог написать пастух?
— Читай здесь, — сказал Семен. — Секретов особенных нет. Дорогой все равно прочтешь.
Парень пробежал по строчкам загоревшимися глазами и ухмыльнулся еще зловреднее.
— Не криви рот! — сердито прикрикнул пастух. — Через два дня, молодчик, рассмотрим твою жалобу на комсомольском собрании и уж выдадим на руки «формулировку», будь покоен.
— Это еще поглядим, какая будет формулировка, — ответил Яшка.
Успенцев прочитал ответную записку и молча сунул в карман, только дернул при этом свой черный усик. Потом направился в сельсовет. Первым его намерением было учинить Семену страшный разнос. Но, зайдя в Совет, он при первом же взгляде на пастуха понял, что шуму тогда, пожалуй, не оберешься. Перед ним был сильного сложения человек, в высоких охотничьих сапогах с раструбами. Гасилин возбужденно ходил из угла в угол, гремел каблуками, — глаза у него яростные, невидящие.
Успенцев протянул руку и спокойно, даже приветливо сказал:
— Будем знакомы.
Семен рукопожатие принял, но промолчал.
— Сядем к столу, — пригласил инструктор. — А то будем бегать друг за другом. Я ведь тоже горячий.
Федосеичу он посоветовал:
— Ты бы немного прогулялся, старичок, — нам тут побеседовать надо.
Сторож сунул под лавку недоплетенный лапоть и вышел. Едва закрылась за ним дверь, Семен заговорил срывающимся голосом:
— Вы меня куда зовете, к кому?! Я знать не желаю, с какой стороны открывается лазейка в это волчье логово!