— Вы что же здесь, единственный защитник Советской власти? — усмехнулся в усики инструктор.
— Да уж на вас, видно, нельзя надеяться… В том и сила, что — не единственный! Вы бы с Дерябиным Самсоном потолковали, с Евграфом Пилясовым… Нет, без Филиппа обойдемся! Так ему и передайте…
— Прекратите грязные намеки! — раздраженно оборвал Успенцев. — Силаев не уполномочивал меня ни на какие переговоры.
— Значит, по доброй воле вызвались.
Пастух постучал согнутыми пальцами по газете:
— Вот в чем наша сила! А вы это читали? Согласны?.. В коллективной обработке земли… А дальше видите, — или для вас за очками Федосеича послать?.. На базе высшей техники. На базе! — торжественно повторил пастух. — Не на голом месте. Я понимаю, — эту базу тоже накормить надо. Шерсти послать, всякого волокна… Все у нас будет! — вскричал он. — Всего добьемся! Биться будем за это смертным боем, как в кровавую гражданскую войну. И железо бы послали на базу, да нет у нас его. А то откопали бы! Вот, говорят, тут, по берегам Кубры, нефть когда-то нашли, только заглохло дело. И нефти начерпали бы!.. Бездельники, говорите, иждивенцы… Эх вы! Да нам бы до настоящей работы дорваться! По́том изойдем — все сумеем! Перед нами каплинские сынки — быки ленивые, а не добытчики. Они давно чужим зерном обожрались, распухли. Где нам было силу приложить? На квадратной сажени своей земли? Или в Филипповой запряжке? Хватит, до костей протерло холку!.. Он из этой запряжки миром не хочет людей пускать. Да мы и не ждали того. Они — зубами, сплетнями, поленьями грозятся. А нам что прикажете, послушно шею в хомут совать? Довольно! Отгремела кулацкая слава. Не тревожьте народ, инструктор, в драку пойдем!..
Пастух распахнул газету во всю ширь над столом. Лист дрожал в его руках, и он не сразу нашел нужные строки.
— Вот!.. «Развивать дальше наступление на кулачество…» Вот к чему партийная резолюция зовет! А вы нас за руки держите. Разве за этим вас сюда прислали?
Успенцев уклонился от прямого ответа:
— Вы, я вижу, все от корки до корки прочитали.
— Насквозь! — с гордостью подтвердил Семен.
— И все поняли?
— Может, и не совсем еще… А вы что думаете, — я в чистом поле с табуном заплутался?.. — Семен решительно встал. — Тогда вот что!.. Рискнем, отложим перевыборы. И нынче же махнем в волость. Выскажемся!.. Пусть там разберутся: я плутаю или вы меня с дороги сбиваете. Едем! Для такого дела время не жалко.
Но Успенцеву такая поездка не улыбалась. Он начал собирать свои бумаги, складывать в портфель. Потом сухо сказал:
— Срывать перевыборы нельзя. Нам никто не позволит ломать график волисполкома.
— Так и не хватайте нас за полы, не останавливайте!
— Схватишь вас, — проворчал инструктор, уже переходя к защите. — Вы сами всякого за горло возьмете.
— Ну, не всякого, — примиряюще рассмеялся Семен. — Только — кого следует… Значит, завтра в девять?
— Ровно в девять утра. Оповестите хорошенько народ.
— За этим не станет… — Пастух вдруг протянул руку: — Мир, что ли? Люблю поспорить! — Глаза у него повеселели, словно в них растаяли кусочки льда.
Успенцев вяло пожал крепкую ладонь Семена.
— Я на вас первый не нападал. Круто очень берете. Только об этом и был разговор.
— Ну, я напал. Согласен. Я же первый и мирюсь. Если где круто — подправьте. Вместе завтра поборемся?
— Поборемся, — ответил Успенцев.
По дороге из сельсовета он мстительно думал: «Черта с два я буду поддерживать твою кандидатуру. Пусть завалят. Тоже, начетчик! Посмотрим завтра, как тебя отчитают. Я предупреждал… Ты и ответишь в волкоме».
Но от Филиппа Успенцев, поблагодарив за хлеб-соль, в тот же день все-таки съехал. Со стесненным сердцем он перебрался к Окулову.
Федосеич вернулся в Совет прозябший, долго дул в посиневшие пальцы, подпрыгивал с ноги на ногу.
— Вот это… тю-тю!.. побеседовали немного! Вот это прогулялся старичок! Время-то уже за обед перевалило.
Он усаживается на прежнее место — на пол около теплой печки, принимается ковырять в лапте кочедыком, рассуждая с присвистом: