— Ловко ты его огрел! Как из бани с полка выскочил. Особенно крепко газетой ошпарил…
— А ты разве слышал? — недовольно хмурится пастух.
— Да ведь вы так шептались, что на всей улице слышно. Вот построим каменный Совет, тогда и шепчитесь полным голосом. А сейчас чихнет здесь Олешка Окулов — чихать он с похмелья крепок, — так на улице откликаются: будь… тю-тю!.. здоров, председатель… Не только я, народ под окнами собрался.
— Тоже слушали?
— А как же! Уши, что ли, нарочно затыкать? Я уж и так отгонял, отгонял: чего, говорю, собрались? Слышите, наш пастух с приезжим начальником по секрету шепчется?
— А они?
— Страсть недовольны! Сам, говорят, важную газету читает, а от нас в тайне держит…
Пастух огорченно хлопнул себя по лбу:
— Верно! Нехорошо…
Сторож усмехнулся, взял новое лыко.
— Что… тю-тю!.. муху убил? Здорова? То-то и есть. Сами в курсе, а люди пусть в темном лесу.
— Забыл, Федосеич! Спасибо, что надоумил. Обязательно соберу народ, почитаю.
— Собери. Хорошее слово никогда не опоздано послушать.
— Это уж после выборов… А завтра, — беспокоится пастух, — ты хорошенько на собрание наряди.
— Постараемся. Три целкаша жалования отваливают. За шесть месяцев накопилось. Да вот лаптями сколько зашибаю… Тут… тю-тю!.. есть за что постараться.
Гасилин возвращался из Совета возбужденный, довольный своей победой в споре с Успенцевым. Шел он торопливо, не глядя под ноги, часто сбивался с дороги в сугроб, довольно бормотал сам с собой: «Вон как, значит, слушали под окнами люди, интересуются… А почитать им газету надо, это верно».
Он проходил в это время мимо избы Тулупова, приостановился и подумал: «А чего до окончания выборов откладывать? Вот зайду сейчас к Тулупову и почитаю. Глядишь, и соседи к нему соберутся».
Он хотел было уже свернуть с дороги, но тут увидел, что на крыльцо к Тулуповым поднимается Али Гафаров, одетый в длинную поддевку, с каким-то большим свертком под мышкой, завязанным в пестрый женский платок. Гафаров громко постучал. Ему открыл дверь Авдей, вышедший без пиджака, с непокрытой головой. Они о чем-то перемолвились и скрылись в сенях.
— Та-ак! — протянул Гасилин, сплюнул сквозь зубы и пошел своим путем.
Гафаров вошел в избу смело, снял черную каракулевую шапку, оставшись в ковровой тюбетейке на бритой голове. Он метнул по стенам быстрыми, все на лету схватывающими глазами, сразу же нашел гвоздь и повесил шапку. Потом шагнул к столу, положил тяжелый узел, заулыбался, шевеля рыжими, густыми бровями:
— Мировой явился делать. Прошлым раз зря обидел тебя. Нельзя было… Народу много, сплетням начнут, шалтай-болтай. Вот — принимай, хозяин. Тут все — и на рубашкам и на кофтам…
Елена Степановна, зардевшись, потянулась было к узлу, но глянула на мужа и остановилась. Авдей сидел, опустив глаза, левая щека у него дергалась — признак слишком знакомый, не предвещавший ничего доброго.
— …И тебе с хозяйкам хватит и ребятишкам. Дело к весне идет, нарядам нужны. Нам все понятно, — продолжал Гафаров.
Он хотел сесть рядом с Авдеем, но тот поднял голову и посмотрел так, что Гафаров невольно попятился от стола.
— Сколько же будет стоить покупка? — глухо спросил Тулупов.
Кооператор приложил обе руки к груди:
— Э, сердце, зачем будем сейчас считать? Время придет — цену скажем.
— Нет, я сейчас хочу знать, — настойчиво, с угрозой в голосе сказал Авдей. — Может, не по карману придется. У меня денег мало, стройку затеял.
Гафаров сдернул с косяка счеты, выхватил из-за уха карандаш:
— Хорошо, — я буду на счетам класть, ты карандашом проверяй. Дело порядком любит. Считать — сейчас, а отдавать — когда деньгам накопишь. Честным людям верим…
Авдей поднялся, взял у него счеты:
— Не трогай. У меня счеты правильные. Они тебе не подходят.
В темных глазах Тулупова загоралось бешенство, руки он держал опущенными по швам, и Елена Степановна со страхом заметила, что он, пошевелив пальцами, сжал кулаки. Гафаров шаг за шагом отступал к порогу.
— Значит, купить пришел, продажная душа?! — еле слышно проговорил Авдей.
Он резким толчком отодвинул мешавший ему стол. «Ой, ударит! Сейчас ударит!» — испугалась Елена Степановна. Но Тулупов сдержался, разжал кулаки, отвернулся и, глядя в простенок, сказал жене:
— Подай ему шапку.
Она стащила с гвоздя каракулевую шапку, торопливо шепча: «Вот дела, господи, вот дела». И Гафаров чуть пригнул голову, чтобы хозяйке было удобнее прикрыть ее шапкой.
— Подала? — спросил Тулупов, не оборачиваясь.