— Ячейка комсомольцев, полностью обсудив, нашла подходящего представителя от товарищей крестьянок — Анну Климову. Она вполне сознательная и хорошо грамотная…
Сход на минуту затих. Потом раздались отдельные голоса:
— Кто такая эта Климова?
— Сирота. Покойного бакенщика Назара дочка…
— Да не дочка, а внучка…
Слова опять попросил Тараканов. Уже не слезая с чана, он заговорил:
— Я хочу дать фактическую справку. Такого юридического лица, как Анна Климова, в Усладе не существует. Писарь, есть у тебя список граждан?
— Таковая не проживает и в списках логически не числится, — подтвердил Петр Иванович.
— Значит, и выдвигать это призрачное лицо нельзя, — закончил Тараканов.
— Я же обмолвился! — оправдывался Ванюшка. — По дедовой фамилии ее случайно назвал. Так многие зовут Анну Воеводину!..
Но справа заорали:
— Все равно не надо! Гулящая!
— Дегтем мазанная! — заголосили женщины.
— Честных хватит! В Совете подолом будет трепать!
Раскрасневшись, что-то кричала тетка Павлина. Надрывался Ванюшка, размахивая над головой шапкой:
— Товарищи! Бытовые явления! Предрассудки! Мы должны на сто процентов… обязаны…
— Не хотим! Молоко на губах вытри! Проценты надбавь!
— На смех, что ли, такую голосовать поставили? Другую давай!
И напрасно пастух потрясал колокольчиком: звон тонул в общем шуме.
Когда сход сам собой немного утихомирился, на крыльцо, белая как мел, неверными шагами тяжело поднялась Анка. Она с трудом перевела дух, словно захлебнувшись воздухом, и свела к переносице свои темные брови. Потом она подалась животом вперед и вдруг пронзительно крикнула:
— Хочу говорить!..
От этой неожиданной дерзкой выходки и резкого высокого голоса сход сразу притих. Стараясь не пропустить тишины, Анка торопливо говорит:
— Я к женщинам обращаюсь! Бабы, проходи вперед, к крыльцу, у меня голоса не хватит, чтобы сильно кричать!
Первая решительно шагнула к крыльцу тетка Павлина, за ней с любопытством потянулись другие, что помоложе и порезвее. Анка темнеет лицом, кусает губы.
— Про нашу женскую жизнь буду говорить…
Анке кажется, что крыльцо, качнувшись, поплыло из-под ее ног, и она легко поднялась над толпой.
— Наташа Каплина! — крикнула она не своим голосом. — Скажи, Наташа, почему это у тебя синяки под глазами?
Женщины даже закачались от смеха, отшатнулись назад.
— Вот так дело! Вот те про нашу жизнь говорит!
— Это мы без тебя знаем. Ты лучше про себя расскажи…
На них ястребом налетела тетка Павлина:
— Вы чего ржете? Своему позорищу! Дальше слушайте, может, плакать, а не смеяться будем… Дальше сказывай! — крикнула она Анке и ответила за Наташу: — Муженек ей синяки подставил. Так свекор-батюшка приказал. Никиша, вон он стоит!
Наташа горько всхлипнула:
— От них только и жди!
— А ты не молчи! — советует Павлина. — На бабьей беседе шепчешь, а на миру молчишь. Здесь надо про наше горе кричать…
Пока Павлина пререкается с женщинами, Анка успокаивается. Она продолжает окрепшим голосом:
— Слыхали?.. Наташа у Каплина Самона в ногах ползала — возьми, Христа ради, замуж, прикрой грех венцом! А теперь вот сохнет. Это хорошее дело? А к Павлине по бедному вдовьему делу Филипп ходит. Сладко? Поняли? Несладко! Нужда заставляет. Молчите! Дуню связанную под венец вели. Это хорошо? Это нам свободу дали, да? Понятно?!
— Ее не про нас писали, свободу-то…
— Писали про нас, да прочитать не умеем…
У чана опомнились. Дед Каплин завизжал:
— Вы для бабьих бесед посиделку устройте, а здесь мирское дело — не до вас!
Вслед за ним что-то неразборчиво заорали сыновья.
Но женщины зашипели на них и теснее сбились к крыльцу.
— Ого, крючком за живое сердце уцепила! — обрадовался Хрящ. — Теперь за собой потянет!..
Пастух, ничего другого не видя, не слыша, не спускал глаз с Анки.
Она продолжала:
— Теперь я вам про свою чертову жизнь речь поведу. С брюхом — кричите. Гулящая! Конек — дегтем мазанный! Сынка у Филиппа Парфеныча знаете? Слыхали? Видите его папашу? — показала Анка на Филиппа. — Кряхтит, сопит, прячется. Стыдно! Ты не стыдись, выдь сюда! — вызывающе кричит она. — Я вот не стыжусь. Сынок его с маслом, с перцем подъехал ко мне… А мы разум только с тех пор начинаем копить, когда под грудями толкнется. А сласти нам говорят только, пока ближе подбираются. Поняли?
— Сами знаем! Чего не понять…