Хрящ торопится высказать Анке последние наказы, а то сейчас нахлынет народ и некогда будет поговорить.
— Ты там в волости не задерживайся, — говорит он.
— А кому тут по мне скучать? — Анке скорее хочется выехать: в дороге забудется тревога; а потом — Стожары большое село, — новые люди, новые впечатления; опять же — съезд, на котором, вероятно, будет очень интересно.
Хрящ со стуком захлопывает коробочку с мастикой.
— Как это — некому? Дела-то сколько! Теперь бить надо до конца! Кооператив ревизией пощупать, до мельницы добраться. Бить надо так, чтобы с подписом и приложением печати получилось. Чтоб с подписом! — радуется он новому слову. — А людей понимающих не густо… Мне одному не разорваться…
— Семен остается.
— Золотая, Семену — по маковку! Он взимопомощь на себя принял. Там напутано — не разгребешь. Солнышко — на лето, а бедным людям в поле выехать не с чем.
Писарь Петр Иванович ворочает над бумагой глазами и краешком уха ловит их разговор.
— Ты пиши, пиши! — грозно хмурится на него Хрящ. — Ты чего голову, как уж, поднимаешь? У меня чтоб список недоимщиков по налогу к вечеру был готов. До Никишки Каплина дошел, что ли? То-то. У меня не пропусти его в списке, по старой памяти. Вот недруг! Кроме своих трех жеребцов, работников держит, а недоимок больше всех накопил.
Он смотрит через плечо писаря и уже добродушно ворчит:
— Ишь закорюки какие ставишь. Ты у меня — разборчивей! Чтоб в бумагах не только ты, но и я разбирался. Пиши! Миновали твои золотые денечки…
Из соседней боковой комнатушки сквозь щели дощатой перегородки пробиваются сизые струйки махорочного дыма. Там Гасилин резко, словно хлопая кнутом, кричит:
— Разбой! Все развеяли. Двести пудов как корова языком слизала. Хоть бы фунт на смех остался. Гнуть надо в бараний рог! Федосеич! Беги за Окуловым! Давай сюда Филиппа Силаева!
Пробегая, сторож стучит палкой и хитро улыбается:
— Тю-тю!.. Новая метла, — страху нагнал! Знаю, что свой человек, — не укусит, а все же боязно…
Хрящ на прощанье трясет руку Анки:
— Ты там в волости безо время ничего страшного о наших делах не расписывай. Перепугаешь еще всех. Скажи в общем и целом и хватит. А мы, как все здесь подытожим, так уж в большой колокол и ударим. Тогда с подписом и печать получится.
— Знаю, — хмурится Анка. — Сама понимаю.
Она идет прощаться с Семеном. Он поднимает от бумаг потное лицо, щурит глаза от едкого дыма.
— Беда! После кнута — за бумаги да за счеты. Пишет-то как, — вспыхивает он злобой на Петра Ивановича. — Не то «пуд», не то «тут». Специально для затемнения головы рисует наш писарь каракули… — Он умолкает, мнется, собираясь что-то еще сказать. Наконец просит: — Слушай, — вот тебе трешница: уважь — купи в Стожарах материи на штаны. Люблю нарядиться! — Еще крепче, чем Хрящ, он жмет Анке руку. — Ну, дай тебе овечий бог всего хорошего. Да возвращайся скорее. — Он конфузливо краснеет. И сейчас же опять напоминает о деле: — Доклады на съезде подробнее записывай. Приедешь — нам расскажешь.
В сенях Анку торопливо догоняет Петр Иванович. Он смущенно водит по полу косыми глазами.
— Тысячу пардонов, извиняюсь. В пьяном экстазе… Притом — компания… Коль скоро компания, я логически в пьяный порыв вхожу… Руку для пожатия…
Анка вырывает руку:
— Ты про что? Говори толком!
— По поводу позднего моего и шумного визита к вам, — поясняет писарь. — Тысячу клятв… Теперь меня бабушка с уголька спрыснула. Логически решил новую жизнь строить. Опутали меня. Слаб!
— Делом надо новую жизнь показать, — холодно отвечает Анка и сбегает по ступенькам.
Писарь кричит ей вслед:
— Об камень расшибусь!.. А насчет почерка не беспокойтесь, напишу так, что слепой прочитает.
Дома Анка наглухо заколачивает ставни. Вешает на дверь большой замок. Ключ заносит к вдове Павлине и просит ее присмотреть за домом.
— И ночью выйду посмотрю, — успокаивает Павлина. Она складывает тонкие свои губы в довольную улыбку. — Спасибочко тебе! Прогнала я Филиппа. В школу работать хожу. Старшенького учиться пустила. Он там на глазах у меня. Уже половину букв узнал и мне азбуку показывает. Теперь и мне без грамоты нельзя, — серьезно говорит она, — в жалованье расписываться надо. Крестики ставить не годится — их всякий может поставить.