«Собака! — хочется крикнуть Филиппу. — А сколько ты за это водки вылакал?» Но он сдерживается и говорит совсем другое:
— Т-так ведь и Каплин получал.
— С Каплиным — свой расчет, — напирает пастух. — Этот хоть расписку на двадцать пять пудов оставил. — Семен берет бумажку, усмехается: — Глоты! Даже между собою не поделили. Ты что же это дружка обидел — в семь раз меньше дал?.. Так когда же вернешь?
— Завтра п-подводы к амбару присылайте.
Филипп надевает картуз, встает.
— Ты подожди, подожди, — останавливает пастух. — Подводы тебе? Ты на чьих лошадях хлеб к себе возил?
Силаев указывает пальцем на Окулова:
— Он д-давал из Совета.
— Крепко!.. Ну, а привезешь теперь на своих. Ясно? Все. Можешь быть на свободе.
И когда Филипп вышел, пастух, не поднимая глаз от бумаг, сказал Окулову:
— И ты домой иди. У нас тут дела. Болтаться лишним людям нечего.
В большой комнате, где сидит председатель, Филипп совсем было уже взялся за ручку двери, но передумал, вернулся от порога к столу, оттеснил других посетителей.
— Самсон Ф-федулыч, слушай-ка…
Дядя Хрящ даже не услышал непривычного этого обращения и головы не поднял, словно кого-то другого так назвали.
— Самсон Федулыч, — повторил Силаев, — к-круто пастух гнет. Ты сам — м-мужик, пойми…
Тут Дерябин встал, непонимающе взглянул на Филиппа и вдруг громко захохотал, притопывая под столом валенками:
— Братцы! Да он не только меня — и отца моего вспомнил, как зовут. А то — пятьдесят четыре года Хрящ да Хрящ. Вы слышали, братцы?!
— Они теперь вспомнят, — сказал Корнил Лущилин.
— Да этак он меня, пожалуй, и товарищем председателем назовет!.. Чего тебе, Филипп Парфеныч? Кто тебя обидел?
Силаев постоял еще, подумал и тяжело направился к порогу, так и не сказав ничего, только рукой махнул: «Одна вы тут шайка».
Пастух видел эту сцену, стоя в дверях своей комнатушки, — смотрел и посмеивался.
А к председателю подошла учительница Олимпиада Павловна, в старинной клетчатой шали — кисти до полу. Дерябин подал ей руку, перегнувшись длинным туловищем через стол:
— Просветительница наших голов!.. Дровишек, что ли, подвезти, дорогая ты наша? Можем, подбросим! Мельника, угрюмого черта, давно по общественным нарядам не гоняли. У него жеребец такой, что дубовую рощу накладывай.
Кто-то подвинул учительнице табурет, обмахнув его шапкой. От такого внимания у Олимпиады Павловны даже занялись румянцем щеки. Она села, подобрав с пола концы шали.
— Дровишки еще есть. Хотя спасибо, что напомнил: распилить бы надо да поколоть.
— Вот-вот! — подхватывает Самсон. — Вот и направим тебе Яшку Силаева и кого-нибудь из этих трех святителей — братьев Каплиных. Они, кобели, здоровые! Дай-ка им самые сучкастые бревна.
— Я, главное-то, не за этим, — говорит учительница. — Спрашивает меня на уроке Сеня Кондаков: «Из чего состоит Советская власть?» Представь, Федулыч, так и спросил: «Из чего состоит». Я, конечно, объяснила, что могла. Да много ли сумела — поотстала…
— Догоняй, Павловна, а то далеко уйдем!
— Стараюсь, сосед. Только — перед смертью не набегаешься.
— Ну, а чего на словах не сумеешь, пусть ребятишки на практике проходят, — добавляет Самсон.
— Затем и пришла! — обрадовалась учительница. — Знаешь ли, какая у меня мысль? Соберу я после уроков старшеньких и — к тебе, в Совет. Пусть посидят, посмотрят. А ты им объясни, чего не поймут.
— Дело, замечательное дело! — отозвался от своей двери пастух, да так громко, что Олимпиада Павловна повернулась на табурете, прищурила подслеповатые глаза, всматриваясь в незнакомого человека.
Дерябин выщипнул из бороды волос, но на зуб при учительнице не положил, просто поднес к глазам, словно желая проверить, тот ли подвернулся, потом бросил на пол. Все же Олимпиада Павловна поморщилась, вздрогнула:
— Ох, Федулыч, смолоду я тебя просила: брось ты эту дурную привычку. Ведь со стороны поглядеть — мороз по коже дерет.
— Мороз, мороз, — недовольно ворчит Самсон. — Нас по коже драли, мы помалкивали. — Вдруг кричит на пастуха: — И ты хорош! Дело, замечательное дело! — передразнивает он. — Тут, в Совете, ребятишки таких слов наслушаются, что потом Олимпиаде Павловне придется культурному языку их переучивать. Народ ко мне всякий ходит, бывают и невоздержанные. Да и накипело у каждого.
— Ну, сам сходи в школу, — предлагает пастух. — Побеседуй с ребятами, если ты воздержанный.
— А я тебя хотел просить.