— Вот еще! Была охота. Разводи-ка лучше костерок, чтобы веселее было.
Яшка садится на корточки, ощупью складывает кучкой палочки, зажигает спичку и глухо говорит:
— А я считал… Ты знаешь, что я себе тогда сказал?..
Робко вспыхивает огонек, трепещет, будто крыло бабочки, освещает ближайшие травинки.
— Что ты сказал себе? — Голос у Анки слегка дрожит.
И тут Яшка, сам того не ожидая, жестко проговорил:
— Погоди, сказал я тогда, не придет ли, на Анкино горе, а на мою радость, такое время, когда она за мной будет бегать, а я буду толкаться.
Анка часто, отрывисто дышит. Ей не хватает воздуха. В ушах стоит звон. Озеро перед глазами кружится, словно охваченное водоворотом.
— Повтори, что ты сказал тогда?!
Яшка молчит. Анка встает, охватывает дерево руками и хриплым, чужим, нехорошим голосом говорит:
— Повтори, прошу!
Молчание. Тогда Анка идет прочь от озера. Идет, как слепая, протянув вперед руки, наталкиваясь на пни и сучья. Чем дальше уходит, тем медленнее и неувереннее делается ее шаг. Вот она остановилась и даже оглянулась. Яшка поправляет палкой разгорающийся костерок и вдруг вскидывает голову:
— Вернись! Я пошутил!
Девушка уходит тверже и увереннее.
Кровавыми ресницами солнце последний раз мигает над Волгой. В этот час от правого каменистого берега отчалила лодка. Плывет она медленно, словно раздумывая. С другого, песчаного, берега смотрят от палатки Яшка и Редедя. Когда лодка перевалила середину, Яшка, сопровождаемый собакой, не оглядываясь, быстро бежит к лесу. Анка поднимается из весел и что-то кричит, сложив руки рупором. Яшка и Редедя скрываются в лесу. Неуправляемая лодка, тихо и укоризненно покачиваясь, плывет вниз по течению.
С любимого бугорка спускается дед Назар, он ухмыляется в бороду:
— Ничего не вижу! Балуются ребятишки, черви козыри. Как маленькие щенки, скалят друг на дружку зубы. А хвостики-то их выдают, — хвостиками они так и виляют: чик-чик, чик-чик!
И дед водит перед глазами пальцем, то сгибая, то разгибая его.
В селе звонят к вечерне. Колокол, маленький, негромкий, разбито дребезжит, как треснувший чугун. Но по воде звуки разносятся далеко, сливаются в одну мерную волну.
По старой привычке Назар снял было ветхую, дырявую соломенную шляпу, подарок покойного зятя, занес руку, но передумал, вместо молитвы только пробормотал, глядя в тулью перевернутой шляпы:
— Суббота… Без календаря живем, только по звону и узнаем, какой день. Да вот еще — из села банным березовым дымком пахнет. Попариться бы… Уж, видно, до дома придется потерпеть.
Он надел шляпу и уже громче спросил:
— Ты что же, Анка, не едешь зажигать бакен?
— А тебе какая забота? — спокойно отвечает она, нанизывая на нитку бусы из спелого красного шиповника.
— По мне что! По мне, хоть век не езди, плакать не буду, сам зажгу.
Анка откладывает бусы, взбирается на покатую крышу землянки, берет весла и, напевая, идет к лодке.
От бакена она уезжает за каменистую косу. Здесь ее не видно от землянки. Здесь она ничком ложится на обомшелый камень и лежит до тех пор, пока не опускается роса, пока не начинает холодеть камень.
Ездит сюда Анка каждый вечер. Возвращаясь, она снимает полусапожки и тихо крадется в землянку, чтобы не разбудить деда.
Вот и осень. Красный шиповник на горе над землянкой потемнел от первых морозцев. По Волге, тихо качаясь, плывут в безвестные края первые льдины. Вода, густая, синеватая, похожа на растопленный свинец. У берегов звенят тонкие закрайницы. Стоят последние солнечные дни. По ночам на песках — тревожный гусиный гогот. С восходом солнца гуси поднимаются и длинной цепью тянутся высоко в голубом небе. На землю долетают сердитые окрики их вожатого — самого старого гуся. На заиндевевших песках остаются после гусей легкий пух, путаные следы и белый помет.
Запрокинув голову, дед Назар долго смотрит вслед гусям, обирает с лица липкую паутину, вздыхает и идет укладываться, чтобы завтра ехать домой.
Он бережно перебирает на снастях острые удочки, втыкает их в пробки, чтобы за зиму не поржавели, не поломались.
Анка сидит рядом, помогает. Оба работают молча. Всякий раз, когда они вот так снимаются с бакена, то молчат целый день. Каждому по-своему немножко грустно покидать обжитое за лето место; у каждого своя радостная тревога перед возвращением в Усладу.
Но сегодня Анке, по всему заметно, хочется заговорить. Она часто взглядывает на деда, покашливает, хотя в горле и не першит. Наконец она не выдерживает: