— С ними так и надо.
— И б-без них нельзя. Скушно.
— По чужим балуешься?
— Чужих не трогаю, с-своих хватает.
— Потише балуйся, — знающе посоветовал Гуляш, — от них вся беда.
— Известно. В родню н-не зову.
— И от родни надо подальше… Тебе мой хозяин как приходится?
— Слышал ведь: брат.
— Братья-то разные бывают.
— Ну, д-двоюродный. Разве Егор не говорил?
— О чем говорить, кроме дела? Вызвал, сказал: поедем к человеку, будешь исполнять, что надо.
Филипп сокрушенно закачался всем своим сырым телом так, что кровать заскрипела.
— О-хо-хо! Исполнять… В том и г-горе, что исполнять…
Гуляш приподнялся на локте:
— Заскучал? Зря. Ты этого при мне не делай.
Он еще долго расспрашивал; сколько в Усладе дворов, жителей, улиц; где пивная и кто в нее чаще других ходит; давно ли последний раз приезжал из волости милиционер; глубоки ли в деревне колодцы, и есть ли поблизости глухие овраги; падки ли здешние девки на подарки; не балуется ли кто из парней — не тащит ли из дома. Потом он вытянулся во весь рост на кровати, закинул руки под голову и пробормотал:
Филипп ничего не понял, забеспокоился:
— Ото ты про что?..
Но приезжий опять не ответил.
— И зовут тебя не по-здешнему, — сомневался Филипп. — Это — в пачпорте так или прозвище?
Гуляш вдруг перевернулся на бок, крепко хлопнул хозяина по колену:
— Спать надо, папаша!
Филипп послушался, ушел к себе в спальню. Но заснуть долго не мог: на душе было тревожно, думы шевелились столь отчетливо, что казалось, слышно, как шуршат в голове: «Вон ладонища какая, коленка до сих пор горит. Такому попадешься — нескоро вырвешься. А может, оно и лучше». Разговоры о пивной, о девках, о каких-то глубоких оврагах взбудоражили кровь: «Одеться да к Павлине, что ли, сходить? Опять, пожалуй, не пустит. Прошлый раз чуть не вытолкала. С чего бы?.. Бабьи выходки. Одумается».
Забылся он только под рассвет. Сон увидел дикий. Будто сидит в колодце, голый, весь в волосах, вроде лешего. Сверху, громыхая о сруб, опускаются пустые ведра. Филипп зачерпывает их и кричит кому-то: «Тяни!» А над головой, в черную дыру, светит кусок голубого неба.
Утром вспомнил сон, усмехнулся: «Пустые ведра… Пустота все… Ни к чему это».
Гуляш остался у Филиппа на странном положении — не то гостя, не то работника. Оказалось, что он знает черное дубление, — все предусмотрел умный Егор. Живет Гуляш не в доме, а в небольшом деревянном приделе, где находится овчинное помещение. Работой себя не томит: покопается немного, потом завалится на ворох мягких овчин, — не поймешь, спит или притворяется. На улицу почти не выходит. А если и выглянет, то поздно вечером. Побродит где-то в темных переулках, вернется, не скажет ни слова — где был, что видел, — и опять в овчинную.
С Филиппом Гуляш внешне почтителен, всегда готов услужить; но Филипп, памятуя первый разговор на кухне, почти уверен, что человек этот в душе презирает его, может высказать неуважение и даже нагрубить. С Яшкой Гуляш вскоре же сошелся на близкую ногу; часами болтает с ним в овчинной о разных пустяках, но тон держит насмешливо-покровительственный.
Через самое короткое время Гуляш так сумел приспособиться к Филиппу, что теперь каким-то собачьим чутьем угадывает каждое, самое маленькое его желание. Филиппу кажется, что в несуразной, словно распухшей от водянки, голове этого человека все время работает какая-то страшно напряженная сила, прикрытая равнодушием, безразличием. Филипп уверился, что эти серо-оловянные глаза, обычно сонные, а порою пугающе пристальные, видят всю подноготную и что Гуляш превратился в его вторую совесть. Спокойно наблюдая за Филиппом, он отмечает каждый его шаг и молча одобряет или осуждает поступки хозяина. Филипп и подозревает Гуляша, и верит ему; боится и надеется на него, как на некое спасительное существо, таинственно подчиненное еще более сильному и проницательному Егору.
Павлина отказала Филиппу сразу, резко и грубо. По-старому, по-хозяйски, он как-то пришел было к ней и грузно уселся на свое любимое место — на низенькой скамеечке около кровати. Павлина взяла со стола высокий меховой картуз Филиппа и нахлобучила ему на голову, потом пошла и отворила дверь. Когда Филипп непонимающе уставился на нее зрячим глазом, она насмешливо и громко закричала, словно желая привлечь внимание соседей:
— Ну, ну, поднимайся! Видишь, дверь растворена — ребятишки простудятся, на дворе ведь не лето. Чего расселся?..