Села Анка на крайнем стуле у самого окна, в предпоследнем ряду. Отсюда можно оглядеть весь зал, а за окном видна широкая и суетливая базарная площадь. Прямо перед глазами возвышается пожарная каланча с шестом на макушке, окруженная множеством груженых подвод. «Уж не тут ли когда-то убили Семенова отца?..» Анка вздрагивает. Ей не хочется думать о далеком мрачном событии. Лучше опять вернуться мыслями к пастуху. «Как он там?.. Посмотрел бы из своей каморки, где я сейчас сижу».
В зале слушали отчеты о работе волисполкома, земельного отдела… Но Анку больше всего занимает внешняя нарядно-торжественная картина. По стенам развешаны кумачовые полотнища с лозунгами. На сцене — длинный стол, покрытый темно-вишневым сукном. Чинные люди в президиуме что-то записывают на листках бумаги.
Особенно понравилось ей приветственное выступление от пионерской организации. Юноша в защитной гимнастерке, подпоясанный широким ремнем, с портупеей через плечо, говорил высоким звенящим голосом, а по бокам у него стояли двое голоногих ребят-горнистов в коротких штанишках, белых рубашках и красных галстуках, держа у колена серебряные трубы, с которых свисали яркие флажки. Едва кончилось слово приветствия, оба пионера враз вскинули свои трубы и звучно заиграли. Делегаты поднялись с мест и захлопали в ладоши. Анка тоже хлопала изо всех сил и думала: «Вот бы нашего Ванюшку так обрядить — в гимнастерку и ремни. Был бы авторитетный комсомольский секретарь. А то ходит в стоптанных валенках».
Ей становилось все веселее и радостнее. Что же, в Усладе она достаточно хлопотала и тревожилась, здесь вроде как можно дохнуть полной грудью, набраться бодрости. Наверное, и у других такое же легкое чувство.
В зале не нашлось знакомого человека, кто помог бы Анке настроиться на более серьезный лад. Иногда она, смутно беспокоясь одиночеством, оглядывалась по сторонам. Но кого тут, в свои девятнадцать лет, узнаешь среди делегатов? Вокруг — бородатые, солидные люди из других деревень и сел. Женщин почти не видно. Да и не подойдешь первая, не заговоришь.
Возможно, в таком состоянии она и просидела бы весь съезд. Но вдруг на сцену быстрыми шагами поднялся рослый парень в стеганом ватнике, с марлевой повязкой на голове. Он повернулся к слушателям, широко расставил ноги в больших армейских ботинках и обмотках и одним духом заговорил, наполнив зал громким голосом:
— Все же мало мы в докладах слышали о борьбе с кулаком! А борьба кипит такая лютая, что земля дрожит…
Анка насторожилась: вот — правильные слова! Оказалось, что это — селькор Антон Парамонов из села Ключищи, где организовался один из первых в волости колхозов. Этой осенью на колхозном гумне, принадлежавшем раньше ключищинскому церковному старосте Анкудинову, сгорел самый большой омет сена. На месте пожара пахло керосином. Парамонов заподозрил в злом деле старосту и послал заметку в уездную газету. Началось следствие. Однажды вечером, когда селькор возвращался из клуба, кто-то ударил его кирпичом по голове.
— Они покушаются на нас тупым оружием, а мы ответим им вот этим наточенным штыком! — Парамонов вынул из кармана ватника и показал карандаш. — Наше оружие сильнее!
«Везде одно и то же, — соображала Анка. — В Ключищах — церковный староста Анкудинов, у нас — бывший сельский староста Каплин. И выходки у них одинаковые… А вот селькора у нас в Усладе нет. Написать бы про Филиппа в газету… Буду отчитываться на ячейке о съезде, скажу об этом…» И вдруг ее ожгла нечаянная мысль: «А в чем отчитываться? Ведь ничего не слушала. Семен наказывал — записывай подробней. А я что?..» У нее даже похолодели кончики пальцев. Она беспокойно завозилась на стуле, тревожно оглядываясь вокруг.
Между рядами, тяжело ступая ботинками, проходил на свое место Парамонов. Одной рукой он поправлял повязку на голове, другой — засовывал в карман стеганки записную книжку. И все провожали его глазами. Плечи у Парамонова квадратные, — кажется, взвали груженый воз — и понесет; черты лица крупные и решительные. Анка тоже смотрела ему вслед. «Этот, наверное, все записал: и сколько земли надо весной засеять по волости, и где колхозы организовались… А у меня — ни словечка, ни циферки…»
Первым ее намерением было встать, подойти к Парамонову, — расскажи, как у тебя там записано?.. Но в это время из-за стола президиума поднялся председатель и объявил:
— Работу съезда прерываем до восьми вечера.
Делегаты двигали стульями, толпились в проходе, громко разговаривали. Анка ничего не видела и не слышала. «Тут люди работать собрались, а не по стенам глазеть. Понадеялись на меня в Усладе, выбрали, послали… Бежать от такого стыда! Сейчас же попросить лошадь… А кто даст? Съезд еще не кончился. Спросят: «Куда это ты, товарищ Воеводина, прежде времени собралась?» Пешком пойти в Усладу! Сказать ребятам: что хотите делайте, — ничего перед вами не оправдала, никакой я не государственный человек!»