Когда голосовали ее кандидатуру, Анке вдруг вспомнился морозный день в Усладе, утоптанная снежная площадка перед сельсоветом, шум и злобное улюлюкание, поднявшиеся около пожарного чана, едва Чеботарев Ванюшка назвал Анкину фамилию. Как и в тот раз, у Анки сейчас закружилась голова, в ноги вступила слабость, а к груди хлынула удушливая волна, словно глотнула горького чада из угарной печки. Краем глаза Анка со страхом глянула перед собой и сквозь странную мелкую сетку и рябь увидела, как всюду, в полном молчании зала, густо поднимались руки. Откуда-то из далекого-далекого пространства послышался голос:
— Против нет?.. Единогласно!
Сосед справа слегка толкнул Анку локтем и сказал:
— Чего с глаз накрапывает? Радоваться надо… Эх, столько в вашей сестре слез налито, что и в беде и в счастье моросит.
И вот опять Анка в пути. Качаются, бегут по сторонам дороги низенькие еловые вешки под пушистыми накидками, проплывают всхолмленные зимние поля, будто пенистое взволнованное море, застывшее на крепком морозе. Теперь едет она уже не одна, а вместе с группой делегатов своей волости, на четырех парных подводах. Скрипят полозья, вразброд заливаются колокольцы, покрикивают на лошадей и всхлопывают задубевшими рукавицами подводчики. Порою кто-то из спутников схватится за песню, да тут же и оборвет на звенящей ноте, точно горсть серебра кинет на студеный воздух. И не хочешь — подумаешь, что свадебный поезд мчится степью, вея и разбрызгивая снежный вихрь.
На одной подводе с Анкой — селькор Парамонов. Его не берет холод. Тулуп с плеч сбросил — укутал Анке ноги, а сам остался в стеганом ватнике; уши малахая развязал, шарф сунул в карман. Иногда он соскакивает с возка и бежит, придерживаясь за оглоблю, взмахивая свободной рукой на лошадей. Кони всхрапывают, крепче ложатся грудью в упряжь. Разогревшись, Парамонов с полного разбега вваливается в сани, щеки у него краснее свеклы и пышут жаром. Он кричит в лицо Анке, обмотанное шерстяным платком:
— Зима, ядри ее!.. Чугун треснет на морозе!.. Ты бы размялась. Застынешь.
Анка молча отмахивается: «Ну тебя, ничего не понимаешь». Ей тепло под двумя тулупами, в валенках, в толстых варежках. Все же она с удовольствием пробежалась бы, разрумянилась на морозе: да ведь нельзя, тяжело очень. «Ничего, — думает Анка, — еще успею набегаться — какие мои годы. Сейчас дела поважнее есть».
Заночевали на полдороге, в большом, незнакомом Анке селе. Сидели все вместе за одним столом, в жарко натопленном сельсовете, пили из огромного медного самовара обжигающий, до черноты густой чай. Мужчины, обменявшись взглядами, по очереди, захватив порожнюю чашку, отлучались в угол, где были сложены вещи. Слышалось бульканье, легкое покряхтывание. И каждый возвращался к столу, вытирая губы, еще более порозовевший, веселый. Анка делала вид, что ничего не замечает. Но когда пошли по второй очереди, не удержалась:
— Уж поставили бы на стол. Чего бегаете.
— Нельзя, — ответил председатель вика, — мы люди командировочные. Не хочешь с мороза глоточек?
Анка поморщилась:
— Не пробовала и не буду — горечь такую.
— Откуда же знаешь, что горько? — захохотал председатель.
Маленький, непоседливый, должно быть любитель хозяйничать, он то и дело развязывает мешки, выкладывает на стол связки кренделей, сахар, холодную телятину, потом достает записную книжку, мусолит карандаш.
— Баранок, товарищи делегаты, десятый фунт доедаем, а сахару второй кулек распечатали. Суточных денег, пожалуй, не хватит, придется своих докладывать.
Он пододвигает Анке крендели, мясо:
— Попотчевай своего молодца, а то на усладовских харчах, поди, плохо растет.
Другие шутят:
— Гляди не разрешись в дороге. У нас тут повитух нет.
— Ну чего вы мою попутчицу донимаете? — вступается Парамонов. — Ее растрясло, наверное. Куда же мы ее положим?..
Он сдвигает лавки, стелет полушубки, тулупы, приминает ворох одежды большими своими руками:
— Вот так помягче будет. А мы — как-нибудь, на полу, наше дело мужиковское.
Анка удивленно смотрит серыми с прозеленью глазами то на одного, то на другого. Кажется, впервые в жизни ей приходится испытывать простую ласку малознакомых людей.
— Чего глядишь? — опять смеется председатель. — При своих женах мы бы тебя, может, и обругали бы, чтобы им повадно не было. А здесь, один на один, твоей храбростью даже довольны… Ложись, отдыхай.
— Не хочу, — отказывается Анка. — Вы лучше покажите свой доклад. Так Ситнов велел. Мне кое-что выписать надо.