И всё в порядке, если только на площадке
Великолепная пятёрка и вратарь…
Суровый бой ведёт ледовая дружина,
Мы верим мужеству отчаянных парней.
В хоккей играют настоящие мужчины —
Трус не играет в хоккей!
Трус не играет в хоккей!..
Мужики-хоккеисты в комнате буквально взревели от восторга, принявшись отбивать такт ладонями по столу. А сам Иван Петрович… Суровый, несгибаемый хоккейный тренер растерянно, с каким-то детским, ошарашенным благоговением смотрел на нас. Вокруг бушевало веселье, а для него мир в эту секунду сузился до размеров нашей скромной комнаты. Он слушал гимн своей жизни, подаренный сыном, чьё увлечение и вечную любовь к писанию в тетради он ещё вчера считал пустой и бесполезной глупостью.
— Так, девочки, ну-ка шагом марш! Всё уже на столе остыло, — весело засуетилась мама, прерывая затянувшуюся паузу. — Дружно идём на кухню, разогреваем горячее, а потом Володя для нас ещё обязательно споёт. Мальчики, а вы тут пока не скучайте без нас!
Женщины шумной стайкой поднялись со своих мест и, оживленно переговариваясь, вышли из комнаты. Едва за ними закрылась дверь, в мужской компании воцарилась заговорщицкая, чисто фронтовая атмосфера.
Дядя Сергей, сидевший ближе всех, подался вперед и хрипло, с надеждой попросил:
— Володь… спой ещё что-нибудь, пожалуйста. Пока девчат нет. Из такого… из нашего.
Взяв поудобнее гитару, я окинул взглядом эти жадные, горящие глаза взрослых, суровых мужиков. Усмехнувшись про себя, я подумал: «Ну что же, Николай Расторгуев и группа "Любэ", выручайте старика». И, жестко ударив по струнам, выдал им подряд, на одном дыхании: «Комбата», «Солдата» и пронзительную «Давай за нас…». Мужики слушали замерев, боясь расплескать эту честную, суровую правду о воинской доле.
Когда затихли последние аккорды, я перевёл дух, посмотрел прямо в глаза дяде Серёже — кадровому военному пилоту — и тихо сказал:
— А вот это, дядя Серёжа, песня специально для вас и ваших сослуживцев-летунов.
Пальцы взлетели по грифу, выдавая яростный, ревущий, похожий на гул авиационного мотора аккорд. И я запел от лица боевой машины, срывая голос на честный, отчаянный хрип:
— Я — «Як»-истребитель, мотор мой звенит,
Небо — моя обитель!
Но тот, который во мне сидит,
Считает, что он — истребитель…
У дяди Сергея от удивления аж сигарета из пальцев выпала на брюки. Он поспешно смахнул её, даже не заметив, как прожёг ткань. А гитара уже неслась дальше, закручивая зал в смертельный вираж новой, ещё более яростной песни Высоцкого:
— Я по совести указу записался в камикадзе!
С полной бомбовой загрузкой лечу.
В баках топлива — до цели, ну а цель — она в прицеле,
И я взять её сегодня хочу!
Рвутся нервы на пределе — погибать, так за идею!
И вхожу я в свой последний вираж.
А те, которые на цели, глядя ввысь, оцепенели —
Знают, чем грозит им мой пилотаж!..
Я ударил по струнам ещё жестче, переходя на яростный, глухой бой. Перегрузки взрослой песни буквально давили на мой подростковый ломающийся голос, заставляя его звучать по-фронтовому хрипло и страшно:
— Парашют оставлен дома
На траве аэродрома.
Даже если захочу — не свернуть.
Облака перевернулись,
И на лбу все жилы вздулись,
И сдавило перегрузками грудь.
От снарядов в небе тесно,
Я пикирую отвесно,
Исключительно красиво иду.
Три секунды мне осталось,
И не жаль, что жил так мало —
Зацветут мои деревья в саду!
Не добраться им до порта,
Вот и всё. Касаюсь борта,
И в расширенных зрачках отражён
Весь мой долгий путь до цели,
Той, которая в прицеле.
Мне взрываться за других есть резон!
Есть резон своим полётом
Вынуть душу из кого-то
И в кого-то свою душу вложить.
Есть резон дойти до цели,
Той, которая в прицеле,
Потому что остальным надо жить!..
Последний аккорд гитары не просто затих — он словно оборвался в крутом пике.
Это была не просто музыка, это был чистый адреналин воздушного боя, перенесённый в маленькую комнату читинской квартиры. Офицеры-авиаторы сидели бледные, намертво замерев, физически ощущая этот бешеный перегрузочный вираж, рёв мотора и вздувшиеся жилы на лбу в собственной груди. Строчки про «взрываться за других» и «потому что остальным надо жить» прошили этих суровых мужиков насквозь. Настоящие забайкальские лётчики молча пили эту песню, как чистый спирт, не в силах вымолвить ни слова от переполнившего их глухого, мужского потрясения.