— Слышу голос из Прекрасного Далёка,
Голос утренний в серебряной росе.
Слышу голос, и манящая дорога
Кружит голову, как в детстве карусель…
Прекрасное Далёко, не будь ко мне жестоко,
Не будь ко мне жестоко — жестоко не будь!
От чистого истока в Прекрасное Далёко,
В Прекрасное Далёко я начинаю путь…
Это было до слез пронзительно. Строчки про «чистый исток» и «прекрасное далёко» в сталинской Чите 1952 года звучали как молитва о будущем — о том светлом времени, ради которого эти люди воевали и восстанавливали страну.
И, наконец, чтобы окончательно закрепить этот триумф и оставить послевкусие доброй, светлой сказки, гитара заиграла ласковый, убаюкивающий мотив, а гости начали тихонько и дружно подпевать:
— Медленно минуты уплывают в даль,
Встречи с ними ты уже не жди.
И хотя нам прошлое немного жаль,
Лучшее, конечно, впереди!
Скатертью, скатертью дальний путь стелется
И упирается прямо в небосклон.
Каждому, каждому в лучшее верится…
Катится, катится голубой вагон!
Когда затих последний аккорд, я аккуратно опустил гитару на колено. В комнате стояла оглушительная, благоговейная тишина. Я обвёл взглядом присутствующих, глубоко вздохнул и тихо, со всей искренностью, на которую был способен, произнес:
— И этой последней песней я хочу от всего сердца поблагодарить…
Я остановился и тепло, с глубоким сыновним уважением посмотрел на своих родителей — на маму и на отца.
Я тепло, с глубоким сыновним уважением посмотрел на своих родителей — на маму и на отца. Перехватив поудобнее гриф гитары, я взял тихий, щемящий аккорд. Мой ломающийся голос зазвучал негромко, но в этой звенящей тишине его услышал каждый:
— Я отпил у взрослой жизни рано,
А вот сейчас бы убежать, в детство убежать…
Как хочу к тебе прижаться, мама,
И папе тайны рассказать, тайны рассказать.
Вы простите мне разлуки грешность —
Время закрутило, занесло…
Пусть хранят ваш дом любовь и нежность,
Они из детства моего, детства моего.
Помолимся за родителей, за всех живых и небожителей,
И в час, когда станет холодать, их души свечами согреем.
Помолимся за родителей, ангелам нашим, хранителям,
Помолимся, и когда-нибудь помолятся дети за нас…
Эти слова, шедшие из самой глубины души старика, запертого в теле мальчишки, буквально перевернули комнату. Гости сидели оглушённые. Иван Петрович судорожно сглотнул, не сводя с меня широко раскрытых глаз, а по лицу мамы уже вовсю катились крупные, блестящие слёзы. Но я не дал им утонуть в этой лавине грусти. Подмигнув маме, я резко перешёл на светлый, парящий кавказский мотив.
Эту потрясающую песню она, как и все в комнате, видела и слышала впервые в жизни. Но её грузинское сердце мгновенно отозвалось на каждую ноту.
— Мама, а это — лично для тебя! Моя новая вещь! — звонко выкрикнул я и запел на её родном, певучем языке, бережно извлечённом из глубин моей информационной памяти:
— ნეტავ სად არის კიდევ ცა,
უძიროდ ლურჯი, ხალასი,
სწორედ ისეთი, როგორც შენია.
ნაიარევი წარსული,
ნანგრеვი ნარიყალასი,
ჭაღარასავით შემოგრჩენია…
Мама от удивления и восторга счастливо вскрикнула — сын написал невероятный, монументальный гимн её родному городу, о существовании которого в 1952 году ещё никто на земле не подозревал!
А я без паузы перешёл на русский текст:
— Такой лазурный небосвод
Сияет только над тобой,
Тбилиси, мой любимый и родной!
И Нарикала здесь стоит,
Как память прошлых тяжких бед,
Твою главу венчая сединой.
Расцветай под солнцем, Грузия моя,
Ты судьбу свою вновь обрела.
Не найти в других краях таких красот,
Без тебя и жизнь мне не мила…
Когда затих последний, вибрирующий под потолком аккорд, в комнате повисла оглушительная, густая тишина. Даже вечно ворчливый дядя Йося сидел не шелохнувшись. Понимая, что эмоциональный лимит на сегодня исчерпан, я мягко улыбнулся и шутливо поклонился притихшему залу:
— Дорогие зрители, наш спонтанный концерт по вашим заявкам подошёл к концу. Мы с мамой искренне прощаемся с вами до следующих творческих встреч и сердечно благодарим за ваше ангельское терпение. До новых встреч на нашем скромном огоньке!