— Молодой человек… Вольдемар… или как вас там? — заикаясь от избытка чувств, выдавил он из себя. — А вот то, что вы сейчас только что показали на льду… Все эти немыслимые обороты, шаги… Это как? Это из какой вообще науки?!
Я лишь понимающе улыбнулся, глядя на его круглые от шока глаза, и снова мягко перебрал струны гитары. «Ну что же, спасибо замечательной поэтессе Анне Соколовой за её песню из будущего, — подумал я про себя. — Думаю, её строчки — это сейчас самый лучший, самый исчерпывающий ответ для этих людей».
И над замершим московским льдом, под тихий, хрустальный перебор шестиструнки, поплыл мой негромкий, но удивительно чистый голос:
— Как только касаются лезвия льда,
Я словно во власть волшебства попадаю.
Скользить так легко — я как будто летаю,
И этот полёт манит сердце сюда…
Узоры на хрустальном полотне
Рисую, как в последний раз,
И на трибунах не осталось, нет,
Холодных душ и глаз.
Мечту свою вовеки не предам,
Трудом открою все замки,
И снова принесут победу нам
Фигурные коньки!..
Последний аккорд мягко растаял под высокими сводами манежа. Мужчина в пальто так и остался стоять с приоткрытым ртом, медленно переваривая эти пронзительные слова о верности своей ледовой мечте. Володя Ворон в этот день окончательно и бесповоротно заставил всю спортивную элиту Москвы поверить в невозможное.
Вот теперь, когда все присутствующие в манеже заворожённо смотрели на меня, можно было со спокойной совестью попросить ещё одну чашечку горячего чаю. Погрев ладони о металл, я сделал последний глоток и бережно зачехлил шестиструнку.
— Прошу прощения, товарищи, но пальцы уже совсем замёрзли, — мягко улыбнулся я хоккеистам. — Концерт на этом мы, пожалуй, будем заканчивать.
Подхватив в одну руку свой походный рюкзак с коньками от дяди Йоси, а во вторую — гитару, я неторопливо пошёл в сторону выхода, к ожидавшей нас веренице ЗИСов. Однако далеко уйти мне не удалось. Сталин, Сергей и Бобров мгновенно догнали меня у дверей и, взяв в плотное, своеобразное кольцо, вместе со мной направились к машинам. Никакой вальяжности в их движениях больше не было — они шли рядом с равным.
Едва мы захлопнули тяжелые двери просторного генеральского авто и машина плавно тронулась с места, Василий Иосифович развернулся ко мне с переднего сиденья. Он протянул свою открытую ладонь и глухим, сорванным от нахлынувших эмоций голосом произнес:
— Спасибо за «Як»-истребитель, Володя. До печёнок проняло.
Всеволод Бобров не остался в долгу. Его огромная, мозолистая ладонь тут же веско легла поверх наших:
— И за хоккей спасибо, парень. Сильнее слов я в жизни не слышал.
Дядя Сергей, загадочно улыбаясь, аккуратно протянул мне обратно гитару:
— А теперь, Володенька, давай за Победу. И о матери — пожалуйста. Сделай милость для фронтовых друзей.
Сталин и Бобров непонимающе уставились сначала на полковника, а затем на меня. Они ведь ещё не знали, какие козыри остались в моей тетради. Ну а мне что оставалось делать в такой компании? Только петь, выворачивая душу наизнанку.
— Ну что ж… — я покрепче перехватил гриф, приглушил струны и тихонько тронул меланхоличный, плачущий аккорд. — Тогда всё же начну с «Баллады о матери».
Мой ломающийся подростковый голос зазвучал в замкнутом пространстве машины удивительно камерно и пронзительно:
— Постарела мать за тридцать лет,
А вестей от сына нет и нет.
Но она всё продолжает ждать,
Потому что верит, потому что — мать.
И на что надеется она?
Много лет, как кончилась война…
Много лет, как все пришли назад,
Кроме мёртвых, что в земле лежат…
Сколько их в то дальнее село
Мальчиков безусых не пришло…
В салоне ЗИСа стало нечем дышать. Василий Сталин намертво замер, уставившись в лобовое стекло, а его пальцы, сжимавшие папиросу, заметно дрожали. Всеволод Бобров опустил голову, тяжело вздыхая в такт мелодии. Песня о материнской вере и боли послевоенных лет безжалостно резала по живому.
Не давая им окончательно погрузиться в эту пучину скорби, я сделал короткий вдох-выдох и перешёл к своей самой любимой песне. Я резко ударил по струнам, и салон автомобиля заполнился торжественным, ликующим и одновременно щемящим маршем великого триумфа:
— День Побены, как он был от нас далёк,
Как в костре потухшем таял уголёк.