Рубикон перейден. Мосты сожжены.
Глава 3. Наглец из Забайкалья (Первый выход на читинский лёд)
Глава 3.
Вечером дома состоялся тот самый, давно назревавший разговор с отцом. Он застал меня в нашей скромной комнате, когда я делал легкую разминку.
— Смотрю, форму-то не теряешь, — ровным голосом произнес Иван Петрович, остановившись в дверном проеме. — Доктор твой, Пантелеймон этот, матери сказал, что ты и в госпитальной палате умудрялся заниматься.
— Да, отец. Только отжимался и приседал, если честно. Больше-то ничего толком не делал, аккуратничал.
— Ладно. Когда к полноценным тренировкам в секции приступишь? Леонидыч твой уже два раза справлялся, ждет.
Я глубоко вздохнул, собираясь с духом. Отступать было нельзя.
— Не знаю, отец… Я вообще больше не хочу серьезно заниматься спортивной гимнастикой. Так, чисто для себя на снаряды и в школьный зал ходить буду, форму поддержать, но не более того.
Отец удивленно, исподлобья посмотрел на меня. В его глазах уже готово было вспыхнуть привычное разочарование — опять, мол, пацан от трудностей бежит, бросает начатое. Но я не дал ему вставить ни слова и быстро продолжил, сделав шаг вперед:
— Отец, я хочу у тебя разрешения попросить. Можно, когда у ваших хоккеистов тренировки заканчиваться будут и лед останется свободным, я стану выходить на каток? Просто покататься. Для себя.
Удивление на его суровом лице отразилось еще сильнее. Настоящее, неподдельное изумление. Хоккейный каток для Ивана Петровича был святыней, и то, что сын-«гимнаст» сам добровольно просится туда, ломало все его прежние обиды.
— Можно, сын… Почему же нельзя? Конечно, можно, — негромко ответил он.
И вдруг редкая, непривычно теплая улыбка легла на его жесткие губы. Шагнув ко мне, он крепкой, тяжелой ладонью коротко потрепал меня по волосам и, ничего больше не сказав, вышел из комнаты. Напряжение, царившее между нами годами, растаяло в одну секунду.
На следующий день я первым делом отыскал в кладовке свои старые коньки. Скептически осмотрев то убожество, которое в начале пятидесятых гордо именовалось коньками, я понял, что прыгать на этом режущем лед кошмаре из мягкой кожи невозможно. Завернув их в газету и прихватив школьную тетрадь со своими рисунками, я прямиком направился к дяде Йосе.
Дядя Йося был местной легендой — лучшим в Чите мастером-сапожником, который вручную шил и собирал коньки для взрослых хоккеистов. Мой приход его искренне удивил. Но еще сильнее старый мастер изумился, когда я развернул тетрадь и показал ему подробные эскизы фигурных коньков, профиль лезвий и принялся деловито, языком профессионального инженера-биомеханика выдавать инструкции:
— Дядя Йося, смотрите. Ботинки нужно сделать непривычно высокими — чтобы плотно держали голеностоп. Кожу берем натуральную, но максимально жесткую, в два слоя. Подошву тоже делаем многослойной, из плотной чепрачной кожи. Внутри обязательно нужно утеплить мягкой суконной материей или тонким цигейковым мехом. А лезвия… лезвия нужны из хорошей закаленной стали, с особым радиусом кривизны, зубцами впереди, и их обязательно нужно никелировать, чтобы не ржавели.
На все эти детальные объяснения старый сапожник поначалу смотрел с легкой, снисходительной усмешкой, как на очередную чудную блажь малолетнего ребенка. Но эта ирония продолжалась ровно до того момента, пока я не перевернул страницу тетради и не выложил перед ним второй чертеж — революционные, анатомически выверенные коньки для хоккеистов с жестким стаканом и защитой ахиллова сухожилия, каких в 1952 году в СССР еще никто и в глаза не видел.
Дядю Йосю в ту же секунду будто подменили. Глаза старого мастера азартно загорелись, дыхание перехватило — я попал точно в его стихию. Он схватил тетрадь, придвинул к глазам настольную лампу и зашевелил губами, вчитываясь в мои пометки.
После долгих, жарких споров о толщине кожи и углах заточки, старик бережно прижал к себе тетрадь с рисунками. Смотря на них влюбленными, фанатичными глазами истинного ремесленника, он вынес вердикт:
— За две, максимум за три недели я пошью для тебя эти ботинки, парень. Будут как влитые.
— Дядя Йося, дорогой, а быстрее никак нельзя? — с надеждой спросил я. — Лед-то уже скоро встанет.
— Сынок, быстрее никак не выйдет, — ласково проворчал он. — Чертежи у тебя, признаю, просто замечательные, у самого руки чешутся начать. Но весь вопрос в лезвиях. Придется на Читинский паровозовагоноремонтный завод идти, к знакомым лекальщикам, чтобы из правильной инструментальной стали по твоим углам выточили и никелировали. Вот как они на ПВРЗ сделают, так сразу все и соберу. — Старик хитро прищурился из-под очков. — И я так понимаю, ты Ивану Петровичу эти чертежи еще не показывал?