Темно-медная грива нашего вечно молодого барда теперь представляла собой немыслимое количество косичек, в которые были вплетены разноцветные ленты, низки мелких серебряных монеток и шелковые шнурки с кистями. Вместо привычного костюма с бахромой на нем из одежды, не считая впечатляющего количества отпечатков губной помады как минимум трех разных оттенков, красовался только намек на подобие римской тоги в сильно укороченном варианте. Его роль сыграл вкривь и вкось оторванный кусок прозрачной сиреневой ткани с вышитыми кое-где золотыми цветочками. Учитывая степень воздушности материала и наличие свежего утреннего ветерка, лично мне было непонятно, стоило ли так уж напрягаться в попытке подобным образом прикрыть обнаженку!
Певец, то и дело теряя прихваченные у кого-то из артисток остроносые шлепанцы, которые были размера на четыре меньше, чем требовалось, достаточно бодро добрался до костра, с удобством расположился на пенечке и стал настраивать инструмент. В ответ на несдержанный комментарий одного из проснувшихся собутыльников по поводу его модернистского прикида он только рукой махнул — «Как будто что-то новое увидел!» — и, послав комментатора по четко указанному адресу, грянул зажигательную плясовую.
На мою совесть выпало спасение обездоленного человечества. Тарглан ушел на поиски лошадей (кто-то повел их ночью поить и купать, но по дороге обратно устал и уснул в кустах, и беспризорные копытные радостно разбрелись по родной природе), поэтому делегация страждущих пришла бить мне гудящим с похмелья челом. Я сжалилась над своими соратниками и, отчаянно зевая, двинулась прочесывать окрестности.
Первый «клад» нашелся неподалеку и озадачил не на шутку. Я попыталась представить, кто и каким образом без видимого вреда для здоровья умудрился закопать ведерную флягу шиламугайского самогона в самую глубину огромного муравейника, — и мне стало нехорошо. Причем сделано это было еще до заката, потому что трудолюбивые членистоногие успели почти полностью восстановить порушенные галереи, скрыв от обычного глаза следы нежданного вторжения. Сейчас население гигантской колонии снова активизировалось и бодро кишело, устилая черно-рыжим шевелящимся ковром бугристые склоны двухметрового сооружения. Я наотрез отказалась травмировать свою слабую нервную систему путем воображения возможных путей спасения ценного продукта, посоветовала задействовать придворного мага и гордо удалилась, не дожидаясь его появления.
Вторая находка — двухлитровая бутыль крепленого бальдиарского вина — обнаружилась в дупле, до которого надо было добираться метров пятнадцать по ровному стволу, начисто лишенному каких-либо сучков или выступов. Я задержалась, чтобы понаблюдать, как самые активные страдальцы пытаются вскарабкаться на эту «мачту». Остальные в это время гадали, кто из них вчера был до такой степени «веселым», что умудрился не только не разбить бутыль и не убиться (во всяком случае, трупов поблизости не обнаружилось), но и не смог сегодня даже вспомнить о совершенном подвиге. Я оставила их развлекаться дальше и, уходя, подумала, что пора бы где-нибудь пристроить указатель типа «Летний лагерь имени Кащенко».
Еще одна заначка — немаленькая фляга «самодура» — мимоходом проявилась в седельной сумке, поверх которой была беспорядочно распределена всклокоченная борода храпящего во все тяжкие Дзуроха. Подивившись его способности спать при таком гвалте, я кое-как растолкала вождя кочевников и популярно ему объяснила, что будет, если соратники дознаются, насколько близко было счастье. Он оценил мою тактичность по достоинству: громко икая, выудил из-за пазухи бутыль тарнигальского белого вина, торжественно вручил мне с галантным, хоть и немного кривоватым поклоном, и снова отпал, обнимая сумку.
Поскольку в моем птично-эротичном костюме карманов предусмотрено не было, а пазуха отсутствовала в принципе, я решила, что пора переодеться. Разыскала Джаниву, которая у костра делила на всех рассол из бочонка с кислой капустой, реквизированного у предусмотрительных и запасливых артистов, заполучила свою сумку и ушла приводить себя в порядок.