— Нет! — крикнул Кир. — Да, — шепнул он-другой, тот, что слышал ее зов сквозь вой ветра.
«Я так долго искала тебя, Кайар, — думала Шоай и гладила его шлем тонкими, длинными пальцами, — никто не верил, что ты жив». Он прижался к ней всем телом, не в силах отвергнуть сейчас эту печальную женщину. О том, что он не ее сын, он расскажет потом, позже. А пока можно и промолчать.
Шоай ухватила его за руку и свистнула. Из сугробов взметнулось длинное сильное тело. Не то огромная змея, не то рыба скользнула чешуйчатым телом по снегу, лишь слегка примяв его, и обвилась кольцом у ног хозяйки.
«Ну же, Кайар. Или ты забыл нашего Грука? Садись», — велела она, и Кир сел на спину неведомому зверю. Шоай села позади него и ухватила его руками крепко-крепко, так, что он даже задохнулся немного. А может, он задохнулся от того, что Грук оттолкнулся от земли и взмыл в чёрное небо – и упал в сугробы, и заскользил по ним быстрее, чем Кир слетал на санках с любых горок.
От гонки закладывало уши, хоть его и защищал скафандр; Кир вцепился в худые руки, скрытые в пушистой накидке, и закрыл глаза. Корабль оставался все дальше – голоса родных звучали в его голове все тише, а зов моря – все громче.
Они летели по снежным волнам долго: у Кира слипались глаза, он впал в странное оцепенение – балансировал на грани сна и яви и не мог отличить правду от фантазии.
— Детеныш со звёзд…
— Шоай совсем разум потеряла…
— Верни его обратно!
— Это Кайар! Мой Кайар!
За шумом голосов проступали мысли – их, в отличие от слов, он понимал. Над ним, обвисшим на руках у Шоай, нависли аборигены: высокие, выше любого виденного им человека, худые и изящные, некоторые льдисто-голубые, другие бледно-зеленые, третьи – белые. Они шумели и пререкались, размахивали длинными руками и взывали к богу ли, к вождю ли.
— Я не отдам его! — Шоай прижала его к себе еще крепче, и Кир простонал от боли. У него начала болеть голова – от сияния, окружающего высокие фигуры, слезились глаза.
Он провалился в сияющий океан, где плескались звери, подобные Груку. На их спинах льдинки висели кристаллами, и кристаллы эти складывались в лица всех тех, кого он знал. Вот мамино лицо: она зовёт его, ищет – и плачет; брат хмурится, смотрит голофильм с ним, с Киром, а затем отшвыривает в сторону голофон – дорогой, вымоленный на день рождения; папа молчит и смотрит – долго смотрит, так долго, что кажется ненастоящим, – а потом велит искину взлетать. И звери, сплетясь телами, вспыхивают ярко-ярко и опрокидываются навзничь – падают в бесконечное темное небо, превращаются в крохотный кораблик, улетающий с чужой холодной планеты, забравшей их сына…
Раньше Руани гордилась собой. Никто не мог угнаться за нею, бежавшей быстрее ветра. Никто не пел так чисто. А теперь она – не она, а только половинка себя прежней.
Кто же знал, что за спиной у того живоглота пряталась вымоина? Кто знал, что ледяной козырек не выдержит их двоих? Великая Мать знала, но промолчала, не стала предупреждать зазнавшуюся дочь. И теперь она, Руани, ничуть не лучше приемыша – низкорослого, неуклюжего пришлеца, занявшего места Кайара.
— Как твое горло, Руани? — У нового Кайара повадки снежного змея: голос тихий, вкрадчивый, движения спокойные, но веет от него опасностью. Не зря сам шаман в ученики взял беспородного.
Она дернула плечом. От холодной воды болели руки, но лучше елозить тяжкой шкурой по острым камням, чем смотреть в чёрные – зимний океан, беззвездная ночь – глаза его и видеть там жалость. Да как он смеет! Он!.. Тот, кто пролежал во льду алтаря трижды по три дня и еще трижды, и еще. Даже старикам, почти увидевшим Мать, хватало трех дней, чтобы окрепнуть.
— А ноги? Что с ногами? — не отставал мерзкий приемыш. — Ты делаешь все, что я…
— Делаю! — не выдержала она. Шкура полетела к его ногам. — Я делаю всё. Всё.
Он взял ее за руку – от его горячих пальцев, казалось, дымится кожа – и подвел к сухому камню, выступавшему из земли. Усадил, не обратив внимания на слабые попытки оттолкнуть, и занялся делом.
Руани смотрела на его склоненную голову, на руки, ловко снующие между сумкой с шаманскими зельями и ее ногами, и сдерживала слезы. На свои раны смотреть она не хотела. Никогда больше не бежать ей за ветром, не обгонять солнце, никогда.