Лучше б ей было умереть тогда! Утонула бы и Великая Мать прибрала б ее, Руани, к себе в чертоги, где она навсегда осталась здоровой и молодой.
От мыслей этих слезы все же прорвались сквозь преграду и закапали вниз, на голову Кайара. Он сделал вид, что ничего не заметил – склонился еще ниже, едва не уткнувшись лицом в воспаленную кожу. Переломы заживали плохо. Даже шаман отказался ее лечить, а вот приемыш... а Кайар взялся. Она не помнит – в беспамятстве металась, но тетка рассказала, что лишь его наговоры и зелья ей помогли.
Почему-то от этого становилось только хуже. И Руани терпела боль от переломанных ног вперемешку с гордостью: она, охотница и добытчица, стала способной лишь на труд старух. Молодые да здоровые охотились. В подземельях искали грибы. Собирали в низинах плоды и ягоды, успевшие взойти за короткие теплые дни. А она трепала соленые шкуры, не в силах доковылять даже до опушки леса.
— Я, помню, долго привыкал к вам, — сказал Кайар. Он все так же сидел у её ног, убирал в сумку мазь. — Все ждал, когда за мной придут и заберут домой.
Этого она не знала. Помнила только, как безумная Шоай вернулась однажды из-за края земли и принесла с собой чужого человечка. На него, спящего во льду купели, ходили смотреть всем племенем. Они никогда не видели, чтоб кто-то был таким маленьким и темным. Кожа, и волосы, и глаза – особенно глаза, всё было темным.
— А потом привык. — Он встал, оказавшись вровень с нею сидящей, и отвернулся к голубой полоске леса. — И ты, Руани, привыкнешь.
— К чему? К чему я привыкну? К жалости? — С каждым ее вопросом он выпрямлялся, становясь все прямее и прямее. — К тому, что теперь моя судьба – со старухами во льду прятаться? Или больных охаживать, выискивая тех, кто послабее?
О последних словах она тут же пожалела. Только вот упрямо вздернула подбородок выше – не соврала ведь ни в чем.
Кайар постоял еще, любуясь узкой горной речушкой, не замерзающей даже в самые сильные морозы, а потом нагнулся за сумкой. Уходя вверх по тропке к пещерам, где племя устроило стойбище, он бросил:
— И к этому тоже.
Кир так и не свыкся с новым именем. И с новым домом он тоже не свыкся. Сколько б дней не прошло с того мига, как помешавшаяся от горя женщина увела его, он ни на миг не забывал о своей семье. Как она смогла спрятать его от всевидящих глаз искина, от разведчиков?
Он не свыкся с презрением и брезгливым отношением – коротышка, карлик, черныш! – но смирился. Смирился из-за Шоай – той, которая считала его своим сыном и любила больше жизни. Из-за учителя – шамана, утратившего имя, но обретшего голос, способный собрать воедино умы и сознания всего племени. Смирился с тем, что его никогда не примут как равного, что его оставили, что не нашли.
— Держи. — Его мысли – всегда одни и те же, всегда о том, что было бы, если б он не ушел, – прервал хлопок по плечу. — Ну?
Руани. Она протягивала ему сверток, из которого тянуло острым ароматом сыра.
— Спасибо, Руани, — ему нравилось произносить ее имя. Ру-а-ни. Такое же красивое, как и она сама. Тонкая, легкая, вся – как острое копье, которым пронзают рыбу, и та трепещет на лезвии, теряя последние крохи жизни.
Она не смотрела ему в глаза. Даже такая – потерявшая голос после ледяной купели, неловко стоящая на непослушных ногах – она оставалась гордой. Смешная.
— Пойдем, провожу. Мне надо навестить… — Он попытался вспомнить, кто живет рядом с Руани, но она уже шла прочь, не вслушиваясь в его бормотание.
Он догнал ее и зашагал рядом. Кир доставал ей лишь до плеча, впрочем, он был ниже всех, даже старух.
— А это правда?
— Что? — Кир запрокинул голову и вгляделся в ее раскосые глаза.
— Ты слышишь нас? Нас всех. И даже…
Кир мотнул головой.
— Нет. И да – вас могу слышать. Но не всегда, ты не думай, — он залился краской смущения. На скулах проступили пятна.
Руани хмыкнул весело.
— А что еще ты можешь? Тетка говорила, что все шаманы поцелованы Матерью. А ты же чужой, у Великой никогда не бывал.
Настал черед Кира хмыкать. Дома – это он помнил хорошо – его способности были слабее. И воспринимались чудачеством, выдумками слишком чувствительного ребенка.
— Я могу лечить.
— Это я знаю.
— Нет, не только травами. Я могу заговаривать раны и болезни.
Она остановилась слишком резко: все еще слабые ноги подвели ее – Руани упала на колени. И вцепилась в его руки. Но не для того, чтобы встать. Она смотрела на него не отводя взгляда, и слёзы стекали по бело-голубым щекам.
— Так вылечи меня! — Руани поколебалась и закрыла глаза. — Пожалуйста...