Кир бросился ее поднимать, а она, как пустая шкура, снятая с живоглота, обвисла безвольно. То ли устала, то ли лишилась гордости.
Бросив напрасные попытки, Кир сел рядом – опустился на пятки и окликнул ее:
— Руани!
Сквозь густые белые ресницы пробивались слезы. Кир приподнял ее подбородок.
— Руани, я уже исцелил тебя. Тогда, помнишь, ты лежала в беспамятстве? Я заговаривал болезнь. И раны.
Она отвернулась.
— Пожалуйста, Руани, посмотри на меня. Пожалуйста.
Солнце гладило ее по щеке, в белых прозрачных волосах сияли искры, и была она прекраснее всех. Кир сам не знал, как так вышло, что он поцеловал ее. И она – его.
Самой себе Руани могла признаться: она – жалкая. Вот и полюбить ее смог лишь приемыш, которому и вовсе ничего не светило. Ходит вокруг нее кругами, обихаживает как дитя малое: то лучший кусок мяса из туши живоглота принесет, то ягод журы – последних, сладких до вяжущей оскомы, – наберет на скалистых отрогах.
Тетка молчала. Только уходила прочь из пещеры, когда Кайар к ним заглядывал. Оно и к лучшему – при ней можно было лишь сидеть напротив друг друга, потупив глаза, и говорить о том, что Великая Мать все чаще плачет, и от слёз этих снега заметают всю землю и не торопятся таять.
Ох, не до слез Матери ей было! Кайар как заворожил ее своими черными глазами – она не видела ничего, кроме них, не чувствовала ничего, кроме его рук, и будто бы не жила, когда он уходил.
Лихорадка летняя, съедающая тело и разум, та лихорадка, от которой не ждали пощады – она забрала ее родных и еще половину племени круг солнца назад, – она казалась Руани слабее той хвори, что одолела ее. Она боролась. Уходила далеко от стойбища, тащила тяжелые соленые шкуры вверх по течению, а там, весь день скобля их и трепля, вспоминала первый поцелуй с Кайаром. Нет, она и раньше целовалась, знала, что за этим следует, и не однажды с парнями веселилась. Только вот от мыслей о глазах Кайара ее пробирала дрожь.
А он не отступал. Приходил, говорил, трогал робко ее волосы. Гладил шрамы нежными руками – смуглое, белое, голубое – проводил пальцами по бугристой коже. И сердце Руани замирало – и оживало, и колотилось, и стучало в такт его движениям, взглядам, вздохам.
И она сдалась.
О них знало все племя. Кто-то пожимал плечами равнодушно – до любви ли сейчас, когда подступают снега? Кто-то насмешничал и скалился злобно – так ей и надо, гордячке. От этих шепотков и взглядов у нее немела спина и голубели щеки. Только вот куда подевалась вся её гордость? Ушла, исчезла, спряталась поглубже в ее, Руани, душе, в том уголке, которому никогда не объединиться с ее народом и Великой Матерью.
И лишь ночами, когда Кайар засыпал на ее плече, вцепившись в нее руками и ногами, как цепкий детеныш клура, гордость выползала на свет. Садилась рядом с ее головой и шептала на ухо Руани то, что она и так знала. Ей никогда не стать прежней. Ей никогда больше не мчаться по горам, перепрыгивая обрывы, обгоняя ликующий крик. Ей не стать женой высокого и красивого охотника. Ей не стать матерью. А все из-за него, из-за чужака, что жив лишь милостью шамана да мольбами безумной Шоай.
Ночь уходила и уносила с собой дурные мысли; утром же Кайар заполнял собой ее всю, и не оставалось никаких сил на что-либо иное.
Околдованной она проходила до первых сильных морозов. А как только реку сковало льдом и они отправились на север, к никогда не замерзающему океану, к ней пришел шаман.
солнце.
— Руани, мне нужна твоя помощь.
Он сел рядом, уперся в нее худым костистым плечом и умолк. Руани передала ему миску с похлебкой. Руки не тряслись – странно. Наверняка он пришел к ней из-за Кайара.
— Что ты знаешь о Кире? — Шаман утер жирные губы ладонью. На сухой
коже ломались рисунки: угловатые звезды, колючие снежинки, острое солнце.
— О ком?
— О Кайаре. Это его другое – настоящее – имя.
А ей он об этом не рассказал. Потому что не верит, шепнула гордость. Потому что она – жалкая.
— Наверняка меньше, чем ты.
От огня таял снег, и, чтоб не сидеть в луже, Руани положила на землю сверток шкур. Но сейчас под собой она чуяла не приятное тепло, не ледяной холод, а пропасть. Бездонную и чёрную пропасть, в которую ее столкнет шаман.
— Да, я знаю о нем многое, но не все. — У шамана давно выцвели глаза, так
что белизну, роднящую его со снегом, пятнали лишь цветные рисунки. — Но я знаю другое: он не останется с нами.
— А куда же он денется? — И голос не дрогнул даже, когда она отвернулась подбросить горючих камней в костер – скрыть слезы.