– Может и видишь, только сам-то не шибко счастливый. Ведь посадили тебя. И все вы через тюрьму прошли – у меня глаз наметан, по одному цвету кожи, по взгляду, по манерам понять могу. Зэки вы, прошлые или настоящие – не знаю. Но только не удовольствия ради здесь по урманам от власти хоронитесь.
– Есть такое дело – сидел. Да не я один – многие. Потому что с нашим народом иначе нельзя. Сам рассказывал, как солдатиков наганом по черепам стучал. А чего не пряником, да добрым, родительским словом? Вот и я попал, в том числе, по собственной вине и глупости, потому что язычок шибко распускал. Привык у урок, что берегов нет, распушил крылышки, вот меня и приняли. А то что здесь мы, так это лучше, чем в общей могиле. У каждого жизнь своя и правда своя. Только у народа – одна на всех. И если народ «за», то мои сопли не в счет. Правда за большинством, а не за отдельными обиженными властью страдальцами. Может это, лично для меня и таких как я и обидно, но так есть! И – должно быть! Поперек потока не становятся!..
Крюк встал, заходил нервно – трудная тема, больная. Ведь не для него, для себя он говорил, словно оправдываясь и оправдывая…
– Всё. Хватит политбесед, давай по существу. Про тебя, про работу твою, да с деталями. Шибко мне интересно, как у вас, и как у нас. Чтобы сравнить, а может и ума поднабраться. Охранка, конечно, сволочной была, но дела делать умела. Один Азеф чего стоил. Не твоя задумка, часом?
– Нет. Но в чем-то поучаствовал. Я же говорю, я по эсерам работал, а Азеф один из них. Так что приходилось, сталкиваться, может не накоротке, но виделись и говорили не раз. Редкая дрянь была, и своих, и наших сдавал. Жаль, не я его…
– Вот про это и болтай. И без агитации и пропаганды. Если мне так приспичит, я лучше газетки почитаю, там всё про это. А твои суждения – чистая контрреволюция, видно, шибко в тебя охранка въелась, что за столько лет не сошла. Ты нас тогда гонял, да пуп сорвал, потому как наша взяла. И нечего тут крестами греметь. Может ты и герой, да только компания твоя хреновая, которая все, что имела, потеряла. Вы – потеряли, а мы нашли и подняли. И от этого факта ты, как ни крутись, не отмахнешься. И не надо прошлое ворошить, ни к чему тебе это, ребята у нас горячие и могут, по старой памяти, к стене тебя прислонить, твоей же избушки. Как контру недобитую. Так что лучше, держи язык за зубами, как среди воров, к которым подсадкой ходил. Там поди погонами не тряс и благородием себя называть не требовал…
– А ты сам меня в расход не пустишь по красноармейской вашей привычке?
– Пока воздержусь. Потому что, понимаю. Может ты и контра, но только битая. Или ты хочешь в одиночку Царя-Батюшку на трон вернуть, чтобы вам опять япошки с австрияками и немцами по сусалам настучали?.. Вижу – не хочешь. Вот и затихни. А я за тебя слово скажу, если ты мне свое офицерское дашь. Я ему, в отличие от многих, верю. Не захочется тебе честь свою в дерьме валять, тем более за просто так. Хотел бы уйти – давно ушел. Ужом вывернулся, потому что скользкий. А ты – здесь. Обманешь – меня к стенке подведешь. Ну что?
– Хорошо… Слово офицера – бежать не буду. Если надумаю, тебе первому скажу, а уж ты решишь, отпускать меня или жизни лишать.
– На том и порешили. Знал я, что мы столкуемся, потому как из одной обоймы выскочили и кому, как не мне, тебя понять. Только советую, от меня далеко не уходи, вертись, как гимназистка подле юнкера. За себя я ручаюсь, а за других не могу. Шибко вы при Государе-Императоре и беляках наследили – у нас четверть из Сибирской глубинки, где твои друзья-золотопогонники целые деревни нагайками пороли, ни один двор не обходя. Дедов их, отцов и матерей тоже, прилюдно заголив. Кого-то и до смерти. А когда через спину и мяса лохмотья, то это сильно в память западает, так, что никакими клещами не вытащишь. Как, впрочем, и воспоминания про кумовьев и вертухаев. У нас, конечно, дисциплина, но только если случайный выстрел, или в болоте споткнулся и утоп, никто сильно разбираться не станет. Я тебя предупредил, дальше сам решай.
– Понял.
– А раз понял, значит… понял. Не маленький. С нами в ногу шагать не предлагаю, но свою тропу топтать, или не дай бог, подножки ставить, не советую. Я за тебя ответственность приму, но я же тебя первым в расход пущу, если ты оступишься, чтобы свою шкуру сохранить. Такое от меня тебе пожелание. А теперь айда к Партизану, представлять тебе по всей форме, ну да ты знаешь, коли офицер. Или запамятовал в своей глухомани?
– Бритва есть?
– Чего?!.. Какая бритва?