— Речь о Лидии. Два человека говорили здесь о ней в оскорбительной манере, ну ты знаешь, о чем я. А Берти сообщил затем, совершенно небрежно, невзначай, что на нее набросился один из тех фашистов, которые квартируют в доме у миссис Маккехни.
— Какой Берти?
— Берти… как его там… а, Берти Лонгтон. Да какая разница? Важно, что тот человек… тот ублюдок чуть не напал на Лидию. Что она пережила? Что она должна чувствовать теперь? Лекси, она могла уже упаковать вещи и уехать.
Это было бы совсем неплохо, подумала Аликс. Но едва ли уместно так ответить Эдвину.
— Я не виделся с ней днем и ругаю себя. Стараюсь не ходить туда каждый день, хотя, Бог свидетель, был бы счастлив проводить с ней целые дни. Но мне надо было доставить проклятый буер к кузнецу, одно из лезвий нуждается в заточке, поэтому я не катался с ней на коньках сегодня утром, а потом подумал, что оставлю визит до завтра. Я же хотел быть с ней, почему не пошел?
— Ты бы ввязался в драку с чернорубашечником, попал в кутузку, и пришлось бы тебя выкупать за бешеные деньги, — спокойно промолвила Аликс. — Этот гнусный тип действительно напал на нее?
— Я не знаю… Точно не знаю. Идиот Берти сообщил, что чернорубашечник обзывал Лидию шлюхой и сукой. И еврейкой, конечно…
— Это переполошит соседей.
— Ничего смешного!
— Ради Бога, Эдвин, я не сказала, что смешно. На мой взгляд, отвратительно. Хорошо, я пойду. Попроси кого-нибудь разыскать Эккерсли, он может отвезти нас домой, прежде чем забрать остальных. Иди и объясни дедушке, что у меня разболелась нога и ты хочешь меня проводить. Нет, не спорь, не устраивай суматохи. Просто сделай, как я говорю. Эккерсли довезет нас до «Уинкрэга» и вернется за остальными. Замолчи, Эдвин. Я не собираюсь никуда идти в этом платье, а пока я буду переодеваться, ты можешь вывести свою машину.
Эдвин снова открыл рот, чтобы возразить, но Аликс заставила его умолкнуть:
— «Уинкрэг» и переодеться во что-нибудь удобное. А иначе — не пойду вообще.
Эдвин ждал в холле, барабаня пальцами по мраморной столешнице.
— Добрый вечер, Роукби, ты все еще на ногах?
— Да, мистер Эдвин. Эккерсли вывел ваш автомобиль и просил передать вам, что сам поехал обратно домой. Не хочет заставлять сэра Генри ждать. Он надеялся, вы не станете возражать.
— Нет, не стану.
— Могу я чем-то помочь, сэр?
— Принеси мне бутылку шампанского.
— Конечно, мистер Эдвин. Вы бы желали бутылку того особого сорта, что специально держит сэр Генри?
— Просто что-нибудь шипящее, игристое и успокоительное для нервов.
— Я немедленно позабочусь об этом.
В доме было тихо. Даже трубы на время оставили свое глухое, утробное урчанье и лестница не издавала ни единого скрипа, когда Аликс осторожно, ступенька за ступенькой, поднималась по ней. Нигде не хлопала дверь, не разносился эхом по коридорам звук шагов. Казалось, она совершенно одна во всем доме. Что, разумеется, неправда.
Возникло ощущение, что на дом наложено заклятие. Тишина была того типа, который наводит на мысли о мрачном замке, населенном существами иной, потусторонней природы. В любой момент здесь можно столкнуться со злобной ведьмой или каким-нибудь иным порождением ада, нацеленным назло и проказы. Аликс велела себе не дурить, но тем не менее была рада благополучно добраться до двери своей комнаты.
Часы над камином тихо тикали, огонь скулил и подвывал, словно беседуя сам с собой — приглушенные, мирные, привычные звуки. Горела единственная лампа — та, что возле постели. За пределами маленького кружка света комната погрузилась во мрак, если не считать неярких язычков пламени, отбрасывающих маленькие тени, пляшущие на деревянной обшивке стен. В хорошем готическом романе это был бы самый подходящий момент для появления монаха без головы или призрака падшей горничной.
Горничная уже убрала твидовый костюм Аликс. Аликс подошла к платяному шкафу и начала снимать с плечиков юбку, когда услышала шорох.
Определенно он исходил от лестницы. Наверное, Эдвин пришел поторопить сестру. Какое-то время Аликс прислушивалась, но все стихло. Видимо, это, по своему обыкновению, кралась Липп, направляясь за отваром для бабушки или за какой-нибудь мерзко пахнущий пастилкой, которые та любила жечь в спальне. Аликс не могла вообразить себе ничего хуже при головной боли, чем бродящую вокруг Липп, но бабушка, бесспорно, привыкла к ней за долгие годы.