Она спрашивала Эдвина, но он тоже не помнил, чтобы их мать пила.
— Только все это было очень давно, Лекси, мы были слишком маленькие, чтобы разбираться в подобных вещах. И зачем кто-либо стал сочинять эти небылицы? Перестань себя мучить. Если нравится чувствовать себя несчастной, найди какой-нибудь иной способ. Или подумай о тех, кто несчастен гораздо больше, чем мы с тобой; это, знаешь ли, возвращает чувство меры.
Конечно, он имел в виду Лидию, горько подумала Аликс.
Она спрашивала тетю Труди, но безрезультатно. Нет, Хелена не являлась алкоголичкой, просто то было для нее очень тяжелое, горестное время… ничего удивительного… такое случается с людьми, которые хотят утолить печаль освященным веками способом. И в итоге тетя тоже посоветовала Аликс не зацикливаться на этом.
— Помни свою мать такой, какой ты ее знала. Это самый добрый способ почтить ее память.
Аликс желала не доброты, она добивалась правды.
Вернувшись в «Уинкрэг», она теперь смотрела на свою семью другими глазами, как случается после длительного перерыва, и задавалась вопросами, которые никогда прежде не приходили ей в голову. Что произошло с Изабел? Почему папа уехал в Анды, когда его старшая дочь болела? Почему именно Америку выбрали для выздоровления? Почему не южное побережье, не Швейцарию?
— О чем вы задумались?
Аликс моргнула, очнувшись. Голос Хэла выхватил ее из потока мыслей.
— А где дедушка?
— Он пошел разыскать кое-какие фотографии для меня. Он делал их, когда был на Дальнем Востоке.
— Я не помню его поездки на Дальний Восток.
— Он был там в начале двадцатых, задумал путешествие примерно в то время, когда я уехал в Америку. Посетил Сингапур, кажется, Шанхай и даже Японию. Инженеры — большие путешественники, вы же знаете, как он любит ездить по свету.
Аликс вспомнила: дедушка действительно отсутствовал той осенью, когда погибла ее мать. Ей не сообщали, куда он отправился, хотя, вероятно, и упоминали. Слишком много событий произошло, слишком много всего наслоилось, чтобы отъезд дедушки запечатлелся в памяти девятилетней девочки. На нее вдруг нахлынули воспоминания. Словно выхваченная яркой вспышкой, как в кино, прошла череда кадров: бабушка стоит в холле, беседуя с подавленной, покорной внимающей тетей Труди. Лоб Труди собран морщинами, как бывает сейчас, когда она расстроена, — а бабушка говорит: какая милость судьбы, что Генри в отъезде, без него она лучше справится с затруднениями.
— Он брал с собой ту большую фотокамеру, которую любит у него одалживать Эдвин? Видимо, ему потребовалась целая команда кули, чтобы управиться с багажом.
— Вот вам образчик англичанина за границей.
— Вы путешествуете налегке?
— Мое поколение по-иному относится к путешествиям. Для нас в дороге важнее скорость, простота и удобство, чем уйма предметов личного потребления. Мы не возим за собой половину гардероба. Посмотрели бы вы, сколько баулов и чемоданов считала необходимым упаковывать моя мать, чтобы съездить на пару недель в Лондон.
— Чего мне больше всего недостает — таких вот мелких штрихов и подробностей, связанных с моей матерью, которые вы с такой легкостью приводите о своей. Я была просто мала, чтобы вещи осмысленно отложились в сознании. Но множество чемоданов я помню.
Она посмотрела на Хэла, который в этот вечер будто сам был частью антуража умиротворяющего английского зимнего вечера с потрескивающим камином и тишиной. От него исходила обнадеживающая атмосфера понимания, ненавязчивой, но прочной компетентности — столь далекой, казалось бы, от эфемерной и претенциозной жизни, которую, по представлениям Аликс, вел этот человек. В конце концов, он был своим, одним из них, из той же породы. Пусть он бежал от своих северных корней, но родился и вырос тут, среди гор. Он как-никак Гриндли, а не чужак.