Глава тридцать первая
Урсула и Утрата катились по льду медленно, потому что Урсуле хотелось оттянуть момент прибытия к месту назначения.
— Она сказала: только одну записку, и тогда она обещает ничего не сообщать Еве и папе. Как ты думаешь, ей можно верить?
Утрата остановилась, поддернула свои непомерные бриджи и снова припустилась за подругой.
— Нет. Шантажисты никогда не останавливаются, их невозможно ублажить.
— Ты права. В книгах шантажисты всегда гнусны и порочны, абсолютные злодеи. Ни один писатель еще не говорил о шантажистах доброго слова.
Утрата поразмыслила над этим соображением.
— Хотя нельзя принимать на веру все, что читаешь в книгах. Книги — одно, а жизнь — другое.
— Откуда же мне еще узнать о повадках шантажистов? Из газет, которые мне читать не полагается. Они полны кричащих заголовков и шокирующих сообщений, однако ничему дельному из них не научишься. Никаких полезных сведений, чтобы помочь человеку иметь дело с Розалинд.
— Проблема в том, что шантажистам нравится заниматься подлостями. Поэтому они продолжают, даже если идти у них на поводу.
— Да, верно, Розалинд получает удовольствие, ставя людей в неприятное положение. Но в данном случае шантаж имеет конечную цель — она меня использует.
— Вот именно, и даже если ты сделаешь то, что она просит, она может донести на вас с няней просто для удовольствия.
— Тогда у меня нет выхода! — горестно вздохнула Урсула.
— Сделай что можешь — ничего лучшего все равно не придумать. Встряхнись, мы почти у цели, вон лодочный сарай миссис Маккехни, где из озера вытекает ручей.
— Раньше вытекал, — поправила Урсула, пока они неуклюже вылезали на тропинку рядом с озером. — Сейчас он намертво замерз.
Девочки сели, чтобы отстегнуть коньки.
— Интересно, если вся вода, впадающая в озеро, замерзла, а река, вытекающая из него, нет, тогда озеро должно съежиться? — промолвила Утрата.
Урсула встала.
— Разумеется, все выровняется, когда настанет оттепель. Давай пошли скорее!
— Мне незачем спешить, я с тобой не собираюсь. Останусь здесь и покараулю коньки.
Урсула закусила губу и сунула руку в карман куртки, чтобы удостовериться, что надушенный конверт, который всучила ей Розалинд, на месте.
— Лучше бы ты пошла со мной.
— Это глупо. Ты же не хочешь подставляться. Розалинд сказала, что тебе надо сделать это в одиночку. Если ты ослушаешься, она узнает и тогда придумает еще какую-нибудь подлость. Давай сделай — да и с плеч долой.
Утрата наблюдала, как подруга нехотя тащится в горку к прямоугольному серому дому из камня. Вид у нее был подавленный. Няня была единственным человеком в «Гриндли-Холле», любившим Урсулу, и если Еве удастся добиться ее изгнания, это не только разобьет нянино сердце, но и отдаст Урсулу полностью на милость мачехи.
Утрата хорошо знала, что это такое — быть отданным на чью-то милость.
Черная входная дверь открылась, и на пороге показалась миссис Маккехни, такая же прямоугольная и серо-седая, как и ее дом. Она с подозрением покосилась на Урсулу:
— Что вам угодно?
— Я принесла записку. Для одного из ваших постояльцев.
— Отдайте мне, я положу ее на стол в прихожей. — Она протянула похожую на клешню руку, но Урсула прижала конверт к груди.
— Нет, мне велено отдать ему в собственные руки.
— Тогда входите. Вытирайте ноги, я не хочу, чтобы мне разносили грязь по чистым полам.
— Это жуткий дом изнутри, — тяжело дыша, рассказывала подруге Урсула, когда они летели по льду озера обратно. Она испытывала облегчение от того, что ее миссия выполнена. — Грязный и вонючий.
— Собаки?
— Что ты, это было бы славно! Дезинфектант, дешевый полироль и капуста. Миссис Маккехни повела меня в заднюю часть дома и проводила в большую неопрятную комнату. Там камин, хорошо растопленный, и это немного скрашивало картину.
— Наверное, жильцы сами добыли себе угля, ты же знаешь, какая она скупая.
— Мне кажется, она их боится. Не думаю, что она впустила бы меня в дом, но когда я сказала, что человек, которому адресована записка, рассердится, если я не доставлю ее в собственные руки, не стала спорить.
— Что он за человек?
— Брр! У меня от него мороз по коже. Огромный шрам через всю щеку, и вообще он довольно старый. Высокий, и волосы острижены очень коротко. У него такое лицо, неподвижное… ничего не выражающее. Смотрел он на меня, точно на паука, который пробежал по полу. Я протянула письмо, а он взял, даже не поблагодарив. Потом спросил меня, кто я такая, а я ответила, мол, не думаю, что ему нужно это знать. Тогда он начал читать письмо, и я собралась уходить, как вдруг он поднял голову и произнес: «Значит, ты Урсула, Питерова младшая? Ну-ну…» Прозвучало так зловеще, что я все похолодела.