На этом же столике шаман вскоре выстроил три фигуры птиц, вырезанные из дерева: орёл, ворон и сова. Он предлагал им троим — детям, что уже стали взрослыми, обретя настоящие имена, — стать свободными ото всех преград, бедствий и уз. Всего, что может их сковать. Стать свободными, словно птицы, которыми они могли бы стать на самом деле.
Она выбирала последней, но и без того она бы выбрала сову.
И тогда всполохи тепла прокатились по всему телу. Перед глазами зарябели странные краски, наслаиваясь в будоражащие воображение картины. Она плохо помнила, что происходило с ней тогда, но вне всяких сомнений это и было вторым испытанием. Она знала, что меняется. И она знала, что справится...
А затем шамана изгнали из племени, а следом и над детьми, которых он одарил, прокатилась недобрая молва. Для них он был йеналдуши, «тем, что носит шкуру», а Окиний и мальчиков он превратил в себе подобных. Возможно, это и было правдой.
Но шаман был добр к племени. Да и Окиний не чувствовала ни вражды к людям, ни дикой злобы без причин. Йеналдуши всегда считались ненавистниками человечества, всего живого — всего, что кричит, надрывая лёгкие, если причинить тому боль.
Испугавшись возможных гонений, мальчишки, на глазах у всех обратившись в орла и ворона, покинули селение в поисках шамана. Окиний осталась, стала помощницей у нового шамана. Лишь до поры.
Ветра звали её. Неведомо, куда, но звали. Всё чаще и чаще она уходила то на цветущие поля, несущие ароматы колдовских трав, то в Большой Лес, ведомая песнями птиц и запахом хвои. В груди сворачивалось чувство, не знавшее имени, волнующее, растущее с каждым днём. Ах, как же хотелось... расправить крылья, воспарить над кронами деревьев, над цветочными коврами, над лентами рек и зеркалами озёр.
Она легко бы сделала это... но не хотелось бросать семью да нового шамана. На ней лежало ответственности не меньше, чем на самом шамане: она собирала ему необходимые травы и ягоды, помогала в обрядах и сама училась проводить их без его помощи. Не настолько Окиний легкомысленна и безответственна, как её сбежавшие друзья. Люди и позабыли, что когда-то и её обзывали йеналдуши.
Однако, когда Окиний исполнилось шестнадцать, её птичья природа перестала сдерживаться. Всё чаще она стремилась к полётам, всё чаще желала расправлять крылья, наслаждаться миром, защищать и очищать его от скверны. И тогда она обратилась к шаману за просьбой — благословить на великое путешествие, из которого она могла и не вернуться, но в котором она бы несла целительный свет всем страждущим, потерянным и несчастным. Всем и каждому, кто бы нуждался в помощи.
Но и она порой нуждалась в помощи, в холодном ушате на вскипевшую голову. В твёрдом совете, что отличался бы от её собственного мнения.
Такой личностью и оказался Гюжкил.
— Так как поживаешь? Как мир за пределами леса? — распрашивал он, размешивая угли.
— Мир меняется без остановки, — посетовала Окиний. — И чаще всего не в лучшую сторону. Возможно, это во мне заговорила старость, — пропустила она улыбку. — Но тем не менее. Люди всегда совершали глупости. А нынче складывается ощущение, что они стали совершать их ещё больше.
— Немудрено, — рыкнул Гюжкил. — Они считают, что не должны миру ничего, а мир должен им всё. В частности чужаки. А потом, когда они не платят миру за его блага, они удивляются, почему в итоге расплачиваются жизнью.
— Не все чужаки настолько опрометчивые, — проронила Окиний, потирая ладони перед костром.
— Но большинство из них.
— Возможно. Но тот Рыжий...
— Ты так и ставишь мне в пример того Рыжего! - насмешливо воскликнул Гюжкил. - Он единственный из белых воспринимал тебя всерьёз. И он такой один. Ты скиталась по миру не меньше моего, так прозрей же. Нас прижимают, лишают законных земель, нас презирают как животных. А мы с тобой вынуждены разговаривать на их позорном языке, ибо мы сами забываем языки, с которыми родились. Мы забываем самих себя, становясь ими, ибо их язык есть их общая душа. Пока ты, Окиний, помнишь свой язык, ты хранишь душу народа. Во мне давным-давно её не осталось.