Говорить, не говорить? Ничего, он должен понять. Ему ведь тоже снятся странные сны.
— Ко мне приходил Рыжий. Я видела его во сне.
— А... Опять Рыжий, — ухмыльнулся Гюжкил. — Не сказал ничего про ученика?
— Говорил, что предвидел его смерть. А ещё говорил, что нам грозит какая-то опасность. Придёт что-то холодное и голодное. Если это вендиго, то я беспокоюсь, как бы они вконец не перешли границы. Как бы не добрались до нас с тобой, до Очага.
Гюжкил бросил кость в костёр, затем отвязал от пояса серповидный кинжал.
— В таком случае, им придётся встретиться с моим другом, — посмеялся он и повёл в воздухе лезвием, отражая свет от огня.
Его самонадеянность и непоколебимая уверенность в своей правоте и силе порой возмущала Окиний. Да, жизнь одиночки всегда заставляет тебя рассчитывать на себя и никогда — на кого-либо другого. Тем не менее, раз уж они вдвоём, раз предупреждение может иметь под собой почву...
— Я бы всё равно прошлась по лесу. Иначе меня загрызёт совесть, если опасность реальна. Срубим зло на корню, как говорится.
Гюжкил нехотя поднялся, закряхтев, и привязал серп обратно к поясу.
— Белые про нас тоже говорили, что мы зло. И срубали нас на корню. А теперь ты слушаешься этого чужака как рабыня и следуешь каждому его слову.
Окиний бросило в краску от возмущения. Но не успела она упрекнуть его во всём, о чём думала, как Гюжкил добавил, зашагав по коридору:
— Но так и быть. Раз уж тебе от этого станет легче. Но сначала! — обернулся он. — Мы согреем наши души у Очага. Нельзя отправляться в путь натощак.
Насчёт этого Окиний спорить не стала. Как-никак, ради этого же она сюда прилетела.
Их безмолвный, тихий обряд занял больше времени, чем они на то рассчитывали. Огонь горел на удивление слабо, и сколько бы они ни стояли друг напротив друга, положив руки на края чаши, его тепла всё не хватало. Окиний казалось, что это ещё одно предупреждение. Она протянула руки и буквально утопила их в синеве пламени, тёплого, но не обжигающего. Душа затрепетала, замлела и снова затрепетала, когда целительные волны прокатились по телу приятными мурашками.
Старость непреклонно говорила о себе сведёнными мышцами и сморщенной кожей. Она и без того живёт дольше, чем обычный человек. Жизненная сила, выжатая из призрачных цветов, что росли по ночам в укромных уголках земли, без конца продлевала её путь. Но где в итоге наступит этот конец?
Окиний отвела глаза от огня и подняла голову. Её друг по-прежнему в трансе. Стоял, не шевелясь. Дышал ли?
— Гюжкил?..
Его карие глаза распахнулись, и в них мелькнул жёлтый отблеск.
— Ты права, — заговорил, наконец, он. — Опасность есть... Пойдём.
Он соскочил с камня, на одном из которых они стояли, и помог Окиний спуститься.
Это хорошо, подумала она. Он тоже чувствовал.
Обход лесных владений занял весь оставшийся день. Окиний прекрасно разделяла настроение Гюжкила поговорить обо всём подряд, о чём они не говорили ни с кем другим. Она — потому что постоянно скиталась. Он — потому что постоянно жил на одном месте. Пробираясь сквозь деревья, проваливаясь в глубокий снег, они упорно шли в поисках потенциального источника их беспокойства. Солнце било в глаза, пока клонилось к горизонту, просачиваясь сквозь деревья, а небо медленно окрашивалось в тусклое золото.
Время от времени Окиний включала рацию, которую взяла по настоянию Рыжего. Как и мешочки с сушёными травами и цветами, она держала её в расшитой цветными нитками тканевой сумке. Ей тоже нравилось слушать те далёкие голоса, не подозревающие о чужих слушателях. Нравилось создавать иллюзию, что они не одиноки.
В этот раз было что-то совершенно новое, не просто дорожные разговоры. Какое-то расследование? И голоса, такие чёткие, почти без помех? Так странно. Не потому ли, что в лесах Очага очень тонкая грань миров?
— Там всё чисто. Ни Хейли, ни Эммы. Приём.
— Вот поэтому подмога никогда не бывает лишней. Никогда не знаешь наверняка, что тебя ждёт. Приём.
— Хэнк, не засоряй эфир! Иди лучше, проверь гараж. Приём.
— Так, дорожка крови ведёт на задний двор. Когда будете здесь, не наступите. Приём.
А, может, «голоса» сейчас в каком-то доме неподалёку? В одном из ближайших городков? Она бы слушала и дальше, если бы не услышала в свой адрес раздражённый рык:
— Проклятье, да выключи ты эту железяку!
Окиний щёлкнула переключателем и посмеялась про себя — некоторые полицейские фразочки явно прижились в языке Гюжкила.
Вскоре они дошли до ряда камней, разрисовыванных узорами, отдалённо схожими на те, что вырезаны на колонне Очага. Окиний вздёрнула брови — работа Гюжкила, не иначе. Нарисованы кровью.