Холод. Боль в ногах. Жжение в лёгких.
И их дыхание за спиной.
Когтистые пальцы добрались до кос Окиний и выдернули её из бега. Приземлившись на спину, она обнаружила метнувшуюся тень, которая, поднявшись в полный рост, обернулась существом, когда-то бывшим человеком. Кости, туго обтянутые кожей, лысая голова, из которой росли рога, кривые зубы, щерящееся в нетерпении.
— Бегите к огню! Awas!..
Она ожидала, что Гюжкил ослушается. Ожидала, что бросит Эмму и решит сражаться...
Окиний пустила пулю в челюсть вендиго. Пустая царапина, подзадорившая ярость. Куда-то мимо метнулись ещё две тени. Оскалив пасть, вендиго обрушился на Окиний, впившись когтями в левое плечо, вмяв её в снег.
Выстрел. Второй. Взмах серпом — и голова чудовища откинулась на бок, болтаясь на разорванных мышцах. В безкровной груди чернели дыры. Окиний скинула с себя труп и перевела дыхание.
Повезло. Попала в сердце...
Она перевела глаза туда, где в последний раз видела Гюжкила.
Убежал... Поступил правильно.
А ветви так и хрустели вокруг. Твари по-прежнему рядом, их по-прежнему много.
Окиний неуклюже поднялась и побежала на лесной огонёк. Она сумела разглядеть бегущего впереди Гюжкила, задевающего рогами кору. Эмма, осмелев, выглядывала из-за плеча. С каждым шагом свет Очага приближался к ним и в то же время отдалялся. Ну же, уже скоро, вот уж проявились стены ритуального круга...
Ветер ударил в спину, взворошив косы. По глазам резанула вспышка, и лес погрузился в сумрак.
Небесное пламя погасло, распавшись на искры.
Окиний и Гюжкил оторопели, едва добежав до круга.
— Нет... Нет, нет, нет! — закричал он. — Почему сейчас, почему сейчас?!
Бросив серп, Окиний навалилась на колонну Очага, не успевшую остыть. Судорожно водя по ней свободной ладонью, она искала оборванные нити магии. Найти их, удержать! Это место силы, место целительной энергии, огонь не может просто взять и исчезнуть! Так нельзя!.. Так неправильно.
— Ещё не поздно... Можно вернуть... — запыхавшись, обронила Окиний. — Его можно вернуть!
Но Гюжкил перестал слушать. Оставив Эмму в коридоре ветвистой «клетки», он вернулся к кругу сутулым, свирепым, рычащим голосом волка. Отголоски тьмы и смерти кричали в нём столь громко, что ощущались издалека. Окровавленные пальцы сжимались и разжимались в желании борьбы.
— Гюжкил?.. Что с тобой?
Зачем спрашивать, отчитала себя Окиний. Она и так знала, что с ним.
Добрались до них шаги вендиго. Ветер усилился, завертелся вокруг ритуального круга. Раны в плече заревели новой болью. Окиний прижалась к колонне, водя дулом пистолета.
— Серп! Возьми серп! — крикнула она.
Гюжкил покачал головой и разразился хриплым смехом:
— Спасай Очаг, Окинихтик. Моё время пришло.
И этими словами он оправдал её опасения.
Из леса выскочило четверо вендиго. Кто-то с рогами, кто-то без. Сизая кожа пестрела старыми порезами и следами татуировок, а торчащие наружу зубы, неприкрытые губами и щеками, скалились в жажде крови.
Гюжкил, подобрав серп, бросился в атаку первым. Блеск лезвия, снежные всплески, брызги крови, всё это — не битва — его боевой танец. Ловко он уворачивался от когтей и клыков, нападал снова, вонзая серп им в грудь или спину, а затем снова уворачивался, пока его не успели схватить.
Когда один из монстров, обессилев, развалился на снегу, Окиний добила его выстрелом. Нажала на курок снова и, зашипев, выбросила пистолет ненужным мусором: кончились пули.
А вендиго всячески пытались прорваться к колонне Очага, прорваться к Окиний, опьянённые запахом её крови. Гюжкил отгонял их серпом, нанося новые и новые раны. Ах, как же она хотела помочь ему! Самой бы броситься в бой, отозвать их на себя. Но он прав: Очаг был её заботой, именно так она и поможет.
Она прильнула к колонне всем телом, обняла её, насколько можно. Морщась от боли, от криков борьбы, выпустив на волю немые слёзы, она вслушивалась в энергию Очага, пока не увядшую насовсем. Огонь пробудится, вернёт на землю свет, надо лишь... подтопить его.
Каждый источник имеет своё начало. У каждого места силы есть кто-то особенный — из людей или из духов, — кто запускает эту силу в действие.
От ладоней Окиний по камню колонны разошлись мерцающие жилки. Переливаясь не то золотом, не то лазурью, они обволакивали её, пробираясь в каждую щель, в каждый изгиб узоров. Чувство без имени выплёскивалось пьянящей дрожью. Тук, тук, тук. В голове акварельным альбомом пролистывались образы из памяти: случайные люди, которым она помогала, путешествия с учеником, беседы у огня с Гюжкилом, усталая улыбка Рыжего. Ничего из этого не останется. Ничего... не осталось.