Вот почему нельзя усилием воли взять и забыть? Желательно не только случившееся сегодня, но и последние полтора года. Света хоть и держалась, не позволяла себе сорваться и раскиснуть, но с каждой минутой это давалось ей всё сложнее. Не помогали даже любимый рассольник и мысли, что не только у неё здесь проблемы: и у родителей, и у сестрёнки.
Та тоже, хоть и делала вид, что всё у неё пучком, ничего серьёзного, и даже шутила, всё равно из-за хромоты всю жизнь комплексовала и переживала. А операция — это всегда страшно, даже когда просто зуб лечить. Поэтому Светины истерики и стенания тут тем более не к месту, хотя безумно тянуло отпустить себя, уткнуться в мамино плечо и разрыдаться.
Пусть даже жалеют и успокаивают, отчего рыдается только сильнее. Зато со слезами отчасти уходят и боль, и обида.
В дверь позвонили.
— Я открою, — успела первой Света, поднялась с места, но, пока шла в прихожую, пока отпирала замок, в голове возникло предположение, что, скорее всего, зря она вызвалась.
У папы есть ключи, он бы звонить не стал. Тогда кто там? Соседи? Вполне возможно. Но куда более вероятное — Эдик.
Глава 4
Света не ошиблась — действительно он самый. Стоял на пороге с виноватым и несчастным выражением на лице. Но она тоже так умела, если надо. Хотя сердце и дрогнуло по-настоящему, и, даже вопреки тому, что не желала Эдика видеть, Света всё-таки ждала его появления, именно такого: с извинениями, с раскаянием, с объяснениями.
Зачем? Да кто ж разберётся, зачем? Просто люди так устроены. Не нравится им что-то терять, даже если оно больше не нужно или причиняет неудобство и боль. Это как выбрасывать старую вещь или испорченные продукты из холодильника. Жалко. Вдруг ещё пригодится.
Ага. Чтобы отравиться и сдохнуть. Ведь стоило ей представить увиденное днём, к горлу опять подступила волна тошноты. Вот Света, ничего не говоря, и попыталась захлопнуть дверь, но Эдик ловко вцепился в край, потянул назад, на себя, произнёс с обидой и упрёком:
— Свет! Ну что ты на самом деле?
— А что я? — Она не отпустила ручку, но перестала перетягивать, шагнула через порог на лестничную площадку, загораживая проём. — Хотя… какая разница? — И вывела, насколько получилось твёрдо и сухо: — Ты зря пришёл.
— Не зря, — с уверенным напором возразил он, заглянул вглубь квартиры. — Может, впустишь всё-таки?
— Зачем?
— Ну не прямо же здесь разговаривать.
— А где? — Света сделала ещё пару шагов, прикрыла дверь за спиной, давая понять, что для неё однозначно не существовало никаких иных вариантов. — Дома всё занято. В одной комнате Анфиса. В другой папа, — соврала, и глазом не моргнув. — На кухне мама. В туалете, что ли? Или может, их в туалете собрать и запереть? Или погулять выгнать?
— Свет, ну достаточно, — с прежним доверительным и чуть обиженным упрёком попросил Эдик. — Ну что ты сразу ёрничаешь и передёргиваешь? — Добавил наставительно, взывая к разуму: — Мы же взрослые люди. Давай поговорим конструктивно, без ненужных страстей.
— А нам есть, о чём разговаривать? — откликнулась Света, дёрнула плечами. — Лично мне не о чем. Смысл? По-моему, и так всё предельно ясно.
Она и сама старалась не подпускать лишних эмоций, выглядеть как можно независимей и спокойней. Только получалось не очень: глаза тихонько пощипывало, словно в них соринки попали, в горле стоял твёрдый комок, который постоянно приходилось сглатывать, а ещё сжимать губы, чтобы не выдать их нервной беспомощной дрожи.
— Ну вот что тебе ясно? — тоже не слишком-то следуя самим же заявленным условиям конструктивизма и сдержанности, весьма экспрессивно выдохнул Эдик. — Ты хотя бы выслушай для начала. Нам же слова для того и даны, чтобы с помощью их свои проблемы решать, а не так вот. По-детски. Тайком вещички собрала и сбежала.
— Я думала, ты тоже уже дома будешь, — опять без стеснения соврала Света, или, скорее, чуть исказила факты. — Но ты, видимо, всё ещё слишком занят был. Зачёт никак не принимался.
Эдик только недовольно раздул ноздри, но не стал ни одёргивать её, ни в очередной раз упрекать, что она напрасно ёрничает и передёргивает.