— Ничего, ты же знаешь, что я нетороплив, — ответил финн, привлекая ее к себе. — Это можно понять как согласие?
Накки прикрыла глаза и прижалась к нему щекой, по которой стекали горячие ручейки. Слезы или вода из источника — об этом Илья решил спросить когда-нибудь потом.
Латиф медленно шел по неразводному мосту из грубых металлоконструкций над высохшим каналом, словно боясь, что тот рассыплется прямо под его ногами. Этого моста не было ни на одной карте Петербурга, и лишь немногие знали о его существовании, о канале и пустыре, оставшемся за спиной демона. Впереди пламенел закат, каких не бывает зимой, и Латиф счел это недобрым знаком. В отличие от большинства горожан, он не радовался исчезновению тумана, а послание, полученное утром, стало последней каплей.
Наконец он достиг строения, похожего на готический собор, — оно казалось вырубленным из серо-черного камня, в котором искусный зодчий вырезал узкие башни, высокие овальные окна и частоколы зубцов вдоль фасада. В окнах пылали и переливались витражи — алые, ядовито-желтые, багровые, льдисто-синие. Но за тяжелой дверью поджидали отнюдь не переливы органа и не ряды скамей с умиротворенными прихожанами.
Перед Латифом простирался огромный зал, залитый мертвенным неоновым светом, с грубыми черными стенами, каменным полом и высоким потолком, под которым тянулись вентиляционные трубы. Никаких украшений, кроме несуразных скульптур в виде геометрических фигур и силуэтов, искривленных в самых противоестественных позах, черно-белых инсталляций и панно из хаотичных брызгов краски.
Впереди высилась сцена, на которой в жуткой какофонии надрывались не то певцы, не то плакальщики. Вокруг толпились зрители, все одетые в черное, и бледные равнодушные лица пугающе выделялись на этом фоне. Только их глаза блестели от лихорадочного возбуждения, зрачки расширились, а нутро впитывало тягучие флюиды отравляющего гипноза.
Другие люди, обнаженные, томились в каменных нишах за плотными решетками, усеянными шипами. Те на волосок не доставали до беззащитной плоти, и узникам приходилось съеживаться, чтобы не попасть на острие. И все же то и дело раздавались жалобные крики, а воздухе висел терпкий металлический запах крови. Раны вскоре зарастали и сменялись новыми, чтобы агония несчастных длилась дольше, выбрасывая все больше чувственных потоков в воздух жуткой обители.
Навстречу демону выскочил щуплый и вертлявый человечек, тоже весь в черном и в маске на пол-лица, вроде тех, которые весь город носил пару лет назад в эпидемию. Он суетливо поклонился и проводил Латифа по длинному коридору. За неприметной дверью скрывался большой кабинет без окон, украшенный множеством плакатов и афиш разных эпох — паноптикумы девятнадцатого века, декадентские спектакли «переломного времени», мрачные гримасы тяжелого рока, специфические фильмы, замешанные на густом экстракте насилия и секса.
За письменным столом восседал демон в широкой черной рубахе, застегнутой у воротника золотой фибулой. Длинные вьющиеся волосы в холодном свете ламп отливали синевой, на лбу виднелся ярко-алый знак из какого-то металла. Глаза он скрывал за темными очками. На подлокотнике его кресла пристроилась невысокая, гибкая как кошка девица с длинной черной косой и алмазной диадемой на лбу, закутанная в широкую шаль. Она лукаво и вызывающе разглядывала Латифа раскосыми темными глазами.
— Я пришел, повелитель, — с усилием выдавил из себя Латиф: хозяин кабинета не беспокоил его много десятилетий и явно позвал не из добрых побуждений.
— Мерхаба[1], Абдуллатиф, — произнес демон, насмешливо растянув имя: в нижнем мире только ленивый не колол ифриту глаза его религиозным значением. — Садись, в ногах правды нет, к тому же они тебе еще понадобятся.
Латиф отодвинул стул, почувствовав, как его продрал озноб. Сидящий перед ним старый демон был бессмертным главой ифритов и шайтанов, обязанным приглядывать за ними в людском мире, и приходился родней темным архонтам, которым принадлежала изнанка мироздания. Люди на родине Латифа называли его Иблис. Изредка он устраивал такие сборища на грани миров, где подчиненные могли покормиться энергией безумных язычников и пленников, подвергающихся самым изощренным пыткам. Но за кулисами решались и неприятные вопросы, в том числе выговоры и наказания. Латифа это всегда обходило стороной, но теперь и он получил черную метку, и выдержка, закаленная за пять прожитых веков, начинала его подводить.
Неужели это связано с недавним убийством? Да не может быть, не станет нижний мир вступаться за никчемного человеческого мужика и жалкого домашнего духа, которому и так давно было пора на покой. Это вообще оказалось редкой удачей: Латиф до зарезу хотел проучить колдуна, но чары больше не пускали его на залив и в гостиницу и он мог выследить людей только в поселке и на станции. Ауру Цыплакова он хорошо запомнил, и наконец ему повезло: тот собрался в город. Правда, Латиф не ожидал, что Олег захватит с собой еще и домового, но старик вряд ли мог стать помехой. В Марокко ифрит раздобыл местную саблю со страшной рубящей силой и теперь решил ею воспользоваться.