— Все будет в порядке, ты теперь не один, — тихо сказала Накки и погладила его по щеке. Илья вспомнил, как год назад в одиночестве ехал в страшную общину и только с Кави пробирался сквозь дикий лес, прятался от снежного бурана, одолевал безумную усталость и душевную боль. Разумеется, теперь он подружился с силами природы, но и это не было гарантом защиты от темного морока, о котором даже духи не любили говорить вслух.
Наконец Илья остановил машину, полагаясь на флюиды страшного места, которые теперь были гораздо сильнее, чем в прошлый его приезд. Казалось, что в воздухе висит едкий черный дым, как от десятка фабричных труб, и Илье пришлось включить фонарик на мобильном телефоне. Накки, выйдя из машины, осмотрелась и спросила:
— Вот эта лачуга?
— Эта, — кивнул Илья, нервно покусывая зубочистку. Он пощупал для верности нож, висящий на портупее под курткой, и пошел к участку. Водяница невозмутимо следовала за ним и первый хрупкий лед потрескивал под их ногами. В этот раз дверь оказалась не заперта, и едва зайдя на веранду, Илья услышал зловещий скрежет и тяжелое человеческое дыхание. Включив тусклую лампу, которая торчала под потолком без абажура, он разглядел сидящую на полу женщину, съежившуюся не то от холода, не то от страха и боли. Ее руки, вцепившиеся в колени, были не только обожжены, как рассказывал Ян, но и изодраны до крови, также алые полосы и следы укусов виднелись на шее. Брызги крови Илья заметил и на полу.
Женщина медленно подняла голову и посмотрела на колдуна и демоницу со смесью страха и неприязни. Шаль сползла на плечи и тонкие темные волосы, слипшиеся от крови, пристали к бледному невыразительному лицу. Выделялись на нем только странные желтые глаза, обрамленные редкими ресницами.
— Это ты натравил на меня нежить? — спросила она севшим, но все еще довольно красивым голосом, с чуть заметным акцентом.
— Именно, — кивнул Илья и присел на деревянный стул. Накки отказалась садиться и осталась у дверей.
— А куда ты ребенка дел, ведьмак?
— Так я тебе и сказал! Туда, где вы его не достанете, где он будет жить, в отличие от других детей — тех самых, которых ты теперь называешь нежитью, и я вижу, что они устроили тебе очень теплый прием.
Незнакомка поморщилась, попыталась выпрямиться, но тут же осела на пол и застонала от боли. Ручеек крови пополз из-под складок плаща.
— Они меня грызут, — прошептала она. — Почему именно я? Разве ты не за Латифом охотишься?
— За ним обязательно, но и к тебе немало вопросов, — усмехнулся Илья. — Мальчик сказал, что здесь с ним общалась только ты. Вот и растолкуй, какова твоя роль, а мы сообразим, что после этого с тобой делать.
— А я тебя узнала, — неожиданно промолвила женщина, вглядевшись в него. — Это твой сын там по берегу гулял? Вы с ним очень похожи.
— Да, это мой сын, и тебе не стоило к нему подходить и тем более пытаться его трогать. Но я и за чужого ребенка перегрызу глотку хоть ведьме, хоть нечисти, так что не надейся на поблажки. Кто ты такая?
— Меня зовут Нурия, я родилась обычным человеком и когда-то надеялась стать настоящей ведьмой. Но из-за несчастья мой дар остался ущербным.
— Я даже догадываюсь, что за несчастье! Латиф был близок с тобой? — спросила Накки.
— Близок? — Нурия вдруг мрачно рассмеялась. — О нет! Он был близок с моей сестрой, а меня просто трахал. Но это долгая история…
— Ничего, мы никуда не торопимся и ночь длинна, — невозмутимо отозвался Илья. — К тому же, вдруг это твоя последняя возможность с кем-нибудь поговорить?
Женщина вызывающе посмотрела ему в лицо, затем судорожно сглотнула и, уставившись в стену, стала рассказывать.
Нурия Шухад и ее старшая сестра Хафиза родились в интеллигентной марокканской семье умеренной религиозности, неплохого достатка — отец был владельцем аптеки, — и не испытали на себе такого жесткого догматического давления, под каким жили их многие соотечественницы. Тем не менее всех издержек патриархата им не удалось избежать. Обе дочери получали вдоволь любви и заботы, но когда на свет появился их младший брат Амир — Хафизе к этому времени исполнилось четырнадцать, а Нурии десять, — жизнь в семье ощутимо изменилась. Родители расцвели, гордо смотрели в глаза знакомым и старшим, постоянно говорили о прекрасном будущем наследника, который еще не знал иных желаний, кроме голода, не отличал день от ночи, а своих от чужих. Но именно он стал главной отрадой семьи, а не дочери, успешные в учебе, расторопные в хозяйстве и послушные со старшими. Впрочем, последнее на самом деле требовало некоторой оговорки…