Латиф не так представлял себе переезд в новое жилище, но иного выхода не оставалось: зима вступила в свои права и для жены пришлось срочно искать квартиру с отоплением. Он присмотрел ее в спальном районе, недалеко от неказистого, но всегда заполненного хостела — там постоянно крутились сомнительные компании, и Латиф решил, что всегда найдет пропитание. Квартира состояла из крохотной кухни с крашеными стенами и фанерной мебелью, совмещенного санузла, спальни и микроскопической прихожей. Но зато в здании топили на совесть, и Латиф мог не волноваться за жизнь Гелены.
После того вечера, когда он выложил ей свою тайну, им долго не удавалось поговорить и решить, как жить дальше. Девушка молчала допоздна, потом улеглась в одежде под одеяло, и едва Латиф попытался что-то сказать, прошипела:
— Не трогай меня! Не смей!
Ее глаза сверкнули таким тревожным огоньком, что он решил временно отступить и переждать бурю — сел в машину, долго ездил по опустевшим промзонам, где удавалось немного расслабиться, почувствовать себя в родной стихии. Потом его сморил сон: отдых все-таки был необходим даже духам, и домой Латиф вернулся только под утро.
А на следующий день Гелена заболела. То металась в бреду, горячая как печка, вцеплялась ногтями в простыню и стонала, то надолго проваливалась в тяжелый сон. Латиф насмотрелся на разные человеческие хвори и мог ручаться, что дело тут не в простуде. Казалось, будто кто-то перекрыл их энергетический канал и вместо живительной энергии стал вливать медленный яд. И никакого снадобья у него не было, кроме остатков собственной силы.
Латиф не привык видеть жену такой: ее красота и свежесть подпитывали его собственное ощущение мужской силы и чувственности, которое в последнее время изрядно потускнело. Теперь ее вялый, бледный и неухоженный вид бил по больному, напоминал, что он и сам утратил былую неотразимость, — на днях Латиф нашел у себя первые седые волосы, а старение у демонов накатывало быстро.
Поэтому он со злым упорством принялся лечить ее — поил зеленым чаем по рецептам своей родины, сдабривая его лимоном, мятой, вербеной и тайными специями, иногда заставлял проглотить пару ложек меда и молока. Латифу казалось, что так он отгонит старость и упадок, которые уже скреблись в его двери маленькими злыми крысами. Порой в голове царил какой-то чудовищный хаос и больше всего хотелось исчезнуть, зависнуть тенью где-то в междумирье, оторваться от уставшей оболочки и бесполезного рассудка. Но именно теперь он и не мог себе позволить подобной роскоши. Ему уже доводилось когда-то делиться с ведьмами собственной энергией, но тогда, в молодости, подобные «инвестиции» давались несравненно легче. Теперь же казалось, что крупицы силы запросто можно перебрать руками, как остатки сахара или соли в банке.
Когда жар у Гелены немного спадал и ей вроде становилось лучше, Латиф ложился рядом и думал о каких-то странных вещах, доселе почти его не заботивших.
«А как это — жить так долго?» — расспрашивали его все посвященные в тайну, и в их глазах плескалось благоговейное изумление, в то время как сам демон искренне не знал что ответить. Будто ему было с чем сравнивать! Люди же не думают постоянно о том, что живут дольше бабочки-однодневки, так и он считал, что ему повезло родиться тем, кто есть, но никогда на этом особенно не заморачивался. А люди, если присмотреться, сами не замечали, что даже в отпущенный им срок умещалось много интересного, потому что вечно ныли и ковырялись в себе.
И теперь для него самого громадный мир схлопнулся до размеров их с Геленой убежища — пока она в таком состоянии, не могло быть и речи о новых авантюрах, заказах и развлечениях, которые незаметно подменили для них всю эмоциональную палитру и стали почти наркотиком. По ночам, когда Гелена засыпала, Латиф отправлялся на охоту — отлавливал праздношатающуюся молодежь, пьяниц, бродяг, разводящих костры на пустырях или греющихся у вентиляционных труб. Поглотив их души, он быстро оживал, восстанавливал силы, а кроме того, эти вылазки спасали от опустошающей тоски, которая одолевала рядом с больной женой.
Перед демоном снова простирался огромный темный город, который, как и он сам, никогда не отдыхал и не успокаивался, а только впадал в тяжелое и муторное забвение. Гасли экраны телевизоров и компьютеров, огоньки смартфонов, люди засыпали под лекарственным дурманом или от вошедшей в страшную привычку усталости. А к утру город выныривал из этого забвения как из проруби в холодный воздух и расползался человеческими стайками к блестящим панелям офисов, напоминающим хрустальные гробы из сказок. Да и «трудовые будни» в них напоминали анабиоз, в котором эти люди давно и безнадежно затерялись, сами того не заметив.