Дети тоже захотели порезвиться, и даже робкий Никита соскочил со стула, будто это был городской праздник, а не убежище от холода и злых чар. Потом, когда все решили передохнуть, Илья вышел из зала в прихожую, которая к вечеру успевала выстыть, прислонился к стене и задумался, прикрыв глаза.
«Получается, эта короткая радость в какой-то мере оплачена жизнями тех, кто замерз, — с горечью заключил он. — Но если бы я еще раз мог выбрать между разрушением одной семьи, смертью одного ребенка, — и бедствием целого города? Да нет, ничего я, конечно, не выбирал, это делают высшие силы, а я обычный шаман. Но почему тогда так радостно их видеть и в то же время — так больно?»
Вдруг он услышал легкий шорох, напоминающий шелест воды по прибрежным камешкам и песку. Оглянувшись, Илья увидел стоящую рядом Накки — полосы света от фонарей за окном пробегали по ее бледному лицу и волосам, и она казалась покрытой инеем. Рефлекторно он схватил ее за плечи, словно пытался согреть, притянул к себе — ее побелевшие щеки к его зардевшемуся от танца лицу, ее жадный красный рот к его сомкнутым губам, ее лукавые серые глаза к его голубым и задумчивым. Еще секунда, последний порыв что-то сказать о бедах, проблемах, колдовстве. И забвение, тепло ставших родными губ, болезненное, до хруста переплетение пальцев, как, возможно, бывает только раз в жизни.
Илья сам не понимал, что с ними произошло: ведь сколько раз они уже целовались до умопомрачения, совокуплялись до мокрых простыней, он наизусть знал вкус ее потайной влаги, а она — вкус его крови и семени. И никогда у него не было табу на поцелуи в губы ни с одной женщиной, даже в самой легкой и необременительной связи: он считал, что все заслуживают ласки и тепла, а не только животной механики. Но так — не бывало ни с кем, даже с матерью Яна. Теперь не имело никакого значения, как его назовут люди, духи или христианский бог, — только то, что эту женщину он мог целовать и в оледеневшей избе посреди умирающей деревни, и в эпицентре бурана, злобно хлещущего по лицу, норовящего выколоть глаза и перебить дыхание, и в пелене черного морока, прикинувшегося городским смогом.
[1] Верховный бог воды в карело-финском фольклоре
[2] Главное лесное божество, покровитель охотников в карело-финском фольклоре
Глава 20. Необратимость
С трудом разомкнув объятия, Накки пристально, почти строго взглянула Илье в лицо и промолвила:
— Велхо… ладно, Илкка, мне очень нужно кое-что тебе рассказать.
— Ты уверена? Это не может подождать?
— Не может! Я и так молчала слишком долго, а теперь, возможно, время поджимает еще сильнее. В конце концов ты имеешь право сам решать, как жить, без указок от нас или от старика.
— Ну, милая, теперь скорее приходится думать о том, как выжить. Давай поговорим, но при одном условии, — заявил Илья, — я хочу, чтобы ты чего-нибудь поела. Ты же ни к чему не притрагиваешься, того и гляди совсем испаришься. Понятно, что ты у нас водяная принцесса, но в плотском виде мне с тобой все-таки легче общаться.
— Ты ведь знаешь, что мы прекрасно обходимся без вашей еды, — грустно улыбнулась Накки. — Чем зря переводить, пусть людям больше достанется: кто знает, что нас впереди ждет…
— А чем ты сейчас будешь питаться, когда люди вокруг как полумертвые, и ни в лесу, ни на заливе никто не гуляет? Где вам энергию-то взять?
— Я буду от тебя подпитываться, как прежде.
— Ну да, а то я женщин не знаю! Ты скорее от себя кусок оторвешь, — вздохнул Илья. — Давай, съешь хоть что-нибудь: может, от вкуса и силы прибавятся.
— Ладно, пойдем к нам, раз такое дело, — кивнула Накки и протянула ему руку. Илья попросил немного подождать и быстро вернулся в зал, чтобы предупредить сына. На ходу он столкнулся взглядом с Хейкки, который посмотрел на него сочувственно, и как показалось Илье, — безнадежно.
Быстро накинув теплую куртку, Илья проследовал за Накки в корпус, где жили духи, — она спокойно шла по лютому морозу в тонкой рубашке и юбке, и первые снежинки зарождающейся бури оседали на ее волосах. Он решительно провел ее на кухню, где она поела немного земляничного варенья и поставила на огонь кофейник.