Шторм замер. Сердце упало куда-то в сапоги, пропитанные машинным маслом. Лёха признался. Прямо. Он видел в Диларе не просто «интересную добычу», а что-то большее. И он просил Марка о помощи. Как лучшего друга. В ситуации, которая для Шторма была мучительной неловкостью.
— Лёх… — начал он, пытаясь найти слова. «Я не могу. Я сам не понимаю, что со мной. Я буду как дурак». Но сказать это? Признаться в слабости? Перед Лёхой, который всегда был сильнее в социальных играх? Невозможно.
— Всё, договорились! — перебил Лёха, словно почувствовав колебания. — Через час у «Ледового». У главного входа. Не опаздывай! И приведи себя в порядок, а то опять придёшь как после драки в подвале. Хотя… — он усмехнулся, — синяк под глазом добавляет шарма настоящему мужчине. Пока!
Связь прервалась. Марк опустил телефон. Он смотрел на свои руки — грубые, в порезах. На синяк в отражении полированного ключа зажигания. «Настоящему мужчине». Ирония была горькой, как дым во рту. Он чувствовал себя не мужчиной, а мальчишкой, которого тащат на экзамен, к которому он не готовился.
Северная Арена в дождь казалась ещё более громадной и неприступной. Серая сталь и стекло сливались с хмурым небом, а струи воды, стекающие по стенам, напоминали ледяные слёзы. Шторм уже подъехал; рёв мотора, заглушённый дождём, заставил Лёху вздрогнуть и обернуться. Парень заглушил двигатель, снял шлем. Он был одет так: джинсы тёмно-серого цвета, чёрные берцы, чёрная обтягивающая футболка и кожаная куртка от бренда «Alpha Industries». Парень коснулся рукой своей короткой стрижки и понял, что нужно заново подстричься налысо. Рёв мотора, заглушённый дождём, заставил Лёху вздрогнуть и обернуться.
— Ну наконец-то! — Лёха подскочил, попытался похлопать Марка по плечу, но тот инстинктивно отстранился. — Выглядишь неплохо! Поехали, она уже внутри. Договорились с охраной, пройдём к трибуне.
Они вошли — сегодня здесь было тише. Не было шоу, только тренировки. Запах льда был сильнее, резче, смешанный с запахом хлорки для полов. Эхо шагов гулко разносилось под высокими сводами. Лёха бодро поздоровался с охранником, кивнул на Марка — «с нами», — и они прошли через турникет, поднявшись по ступенькам к пустым трибунам.
Холод Арены ударил сильнее, чем в прошлый раз. Воздух был ледяным, сырым. Свет горел не весь, только часть прожекторов, создавая на льду островки яркости в море полумрака. На ледовой поверхности было несколько фигуристов, рассредоточенных, каждый в своём мире. Музыки не играло, только скрежет коньков по льду, хлопки приземлений (не всегда удачных), отрывистые команды тренеров, доносившиеся со скамеек у борта.
И она была там. Дилара.
Она каталась не в центре, а ближе к их трибуне. На ней был простой чёрный тренировочный костюм, волосы стянуты в тугой хвост. Никакого блеска, никакой театральности. Только работа. Суровая, монотонная, изнурительная.
Она разгонялась по длинной дуге, скользя назад, тело сгруппировано, взгляд прикован к точке впереди. Прыжок. Чистый, высокий. Приземление на одну ногу, чуть качнулась, но удержалась. Не остановилась. Сразу же снова разгон. Снова прыжок. Тот же, и снова. И ещё. Десять раз? Двадцать? Марк потерял счёт. Каждый прыжок был копией предыдущего. Безупречной копией. Как отштампованные детали на конвейере. Но за этим безупречным повторением он видел адский труд. Напряжение каждой мышцы. Концентрацию, не позволяющую думать ни о чём, кроме траектории, толчка, вращения, приземления. Каждый прыжок отнимал каплю жизни. И она отдавала их без счёта.
Потом сменила элемент. Вращения. Она кружилась на одной ноге, другая вытянута, руки в сложной позиции. Сначала медленно, потом всё быстрее, превращаясь в чёрный вихрь. Останавливалась. Через несколько секунд снова. И снова. Тренер, пожилая, суровая на вид женщина в тёплом костюме (Марк узнал Белову, о которой говорил Лёха), что-то кричала ей с борта, жёстко жестикулируя. Дилара кивала, не глядя, и повторяла вращение снова, внося едва заметные коррективы.
— Боже, — прошептал Лёха, не сводя с неё глаз. В его восхищении была нотка почти болезненной страсти. — Она же машина. Совершенная. Посмотри, как она выжимает себя! Никаких скидок. Никакой жалости.