Когда Юра отвлёкся на экран с повтором голов, Рита наклонилась вперёд.
— А что Марк? — спросила она прямо, без предисловий. Её голос стал тише, интимнее. — Как он? Ты же с ним, я знаю, не разлей вода.
Лёху будто холодной водой окатили. Он отставил чашку:
— Марк… — он замялся. — Марк бьётся на ринге. Гоняет на мотоцикле. В гараже ковыряется.
— Ничего не меняется, — улыбнулась Рита, но в улыбке было что-то грустное. — Он всегда был таким цельным. Как скала.
— Не всегда, — хрипло выдохнул Лёха. Он посмотрел на свои руки, на ссадины от клюшки. И решился. Ему нестерпимо нужно было выговориться кому-то, кто знал Марка настоящим. — Рит, я облажался. Сильно.
Она приподняла идеально очерченную бровь, но не перебивала.
— Появилась одна девушка. Фигуристка. Дилара. Я… Мы с Марком оба… Ну, обратили на неё внимание. И я… — он с трудом подбирал слова, — я повёл себя как последний эгоист. Ревновал. Устроил сцену. Сказал много глупого. Он ушёл и мы не разговариваем.
Он выпалил это быстро, смотря в стол. Стыд горел на щеках. Когда он поднял глаза, то увидел в голубых глазах Риты не осуждение, а сложную смесь удивления, понимания и чего-то ещё… щемящего.
— Ты ревновал эту фигуристку? — уточнила она мягко.
— Да. Потому что она с ним говорила со мной, а нет с ним говорила. По-настоящему.
Рита откинулась на спинку стула, её длинные волосы скользнули по плечу.
— Боже, Лёх… — она покачала головой. — А я всегда думала, вы братья. Настоящие. И ничто вас не разобьёт.
— Я тоже так думал, — прошептал Лёха, чувствуя ком в горле. — И теперь я не знаю, как это исправить. Я даже… Я даже, кажется, хочу, чтобы у него с этой Диларой всё получилось. Потому что он, когда говорил с ней… Он был живой. Не тот зацикленный, каким стал последние годы. — Он замолчал, ожидая насмешки. Но Рита молчала. Её лицо стало непроницаемым. Она смотрела куда-то мимо него, в прошлое.
— Дилара… — произнесла она, как будто пробуя имя. — Красивое имя.
— Да. И она особенная. Не такая, как все. — Лёха вдруг с жаром стал рассказывать, словно оправдывая свой недавний интерес. — На льду — огонь, а в жизни — тихая, замкнутая. Целеустремлённая до фанатизма.
— Ну что ж… Звучит как достойная пара для нашего Маркиза. — Она назвала Марка так, как называла раньше и сделала глоток кофе. — Лёха, ты должен извиниться. Ты же знаешь Марка. Он не злопамятный. Он просто… Честный. Скажи ему всё, как есть. Как сказал мне.
— Я боюсь, — признался Лёха, и в этом признании была детская беспомощность. — Боюсь, что он не простит. Что мы уже не те.
— Ну, так поедем и проверим, — вдруг сказала Рита, решительно ставя чашку на блюдце. Её глаза загорелись азартом, который Лёха помнил ещё со школы. — Прямо сейчас. Я тоже хочу его видеть. Очень давно хочу.
— Ты? — удивился Лёха.
— Да, я. Выпьем чего, вспомним старые времена. И ты помиришься. А я… — она слегка запнулась, — я просто повидаю старого друга. Юр, ты домой, ладно? Мама волноваться будет.
Юра, разочарованный, но послушный, кивнул.
Гараж Марка ночью казался островком заброшенности. Дождь прекратился, но с неба сыпалась колючая морось, замерзавшая в воздухе. Из-под ржавой двери лился жёлтый свет и доносился ровный, недовольный рокот мотоцикла.
Лёха, ещё в спортивной куртке, и Рита, в своей элегантной шубе, стояли перед дверью. Рита выглядела неуместно в этом царстве грязи и масла, но держалась с поразительным спокойствием.
— Погоди, — Лёха остановил её, когда она потянулась к двери. Он глубоко вздохнул. Страх сжимал горло. Он толкнул тяжёлую дверь.
Тёплый, густой воздух, насыщенный запахом бензина и металла, ударил им в лицо. В центре, под одинокой лампочкой, стоял Динамит. Марк, в заляпанной маслом футболке, наклонился над двигателем, с огромным гаечным ключом в руке. Он обернулся на скрип. Сначала его взгляд упал на Лёху. В глазах мелькнула настороженность, усталость, вопрос. А потом он увидел Риту.
Марк замер. Буквально. Ключ застыл в его руке. Его лицо, обычно невыразительное, пронзила целая гамма эмоций: шок, недоверие, и что-то глубоко спрятанное, давно забытое, что на мгновение ожило и тут же было задавлено. Синяк под глазом казался сейчас не следом драки, а печатью прошедших лет.
— Маркиз… — начала Рита. Её голос прозвучал непривычно мягко.
— Кострова, — отрезал Марк. Голос плоский, как доска. Он опустил ключ, вытер руки. — Чего надо?
Лёха сделал шаг вперёд:
— Марк, слушай… Я пришёл извиниться. За тот день в кафе. Я вёл себя как последний мудак. Не знаю, что на меня нашло. Ревность, дурь… Я не хочу терять друга. Ты мне брат. И я правда хочу, чтобы у тебя всё получилось с Диларой. Я же вижу у тебя к ней кое-какие чувства… — Он выпалил это на одном дыхании, глядя Марку прямо в глаза. Тот слушал, не двигаясь. Его светло-карие глаза изучали Лёху, будто ища подвоха. Потом он медленно кивнул.