Гладь воды лежала безмятежно, не дрогнув ни разу, как отполированное зеркало, в котором тонко дрожали отражения холодных россыпей звёзд. Казалось, здесь, у берега, само время замедлилось, а ветер, прежде чем коснуться воды, делал глубокий вдох и сдерживал его, чтобы не нарушить покой.
Я опустилась на траву, чувствуя под ладонью прохладу влажной земли. На миг закрыла глаза. Ночной воздух коснулся лица, ветер осторожно распутал несколько выбившихся прядей волос, и в этом касании было что‑то неживое, но до боли родное — та самая тишина холода, в которой я всегда находила свой дом.
— Красивое место, не правда ли? — голос за спиной прозвучал негромко, но отчётливо, мягко разрезав ночную тишину, и всё же заставил меня вздрогнуть — не от страха, а от неожиданной близости.
Я обернулась. Кассиан стоял чуть в стороне, словно появился из самой тени деревьев, и лунный свет вычерчивал на его лице резкие линии, придавая взгляду особую глубину.
— Простите… я вас не услышала, — произнесла я тихо, и в собственном голосе вдруг услышала непривычную мягкость, которой там обычно не было.
Он подошёл и опустился рядом — не слишком близко, чтобы нарушить границы, но и не на том вежливо-отстранённом расстоянии, где чужое тепло уже не чувствуется. Между нами осталась полоса воздуха, тонкая, как лёгкий иней на траве, и в ней тихо дрожал невидимый ток. Мы молчали, но это молчание не было пустым — оно дышало. Оно наполнялось шорохом листвы в кронах, мягким плеском озера и каким-то общим, едва уловимым ритмом, который мы, кажется, слышали оба.
— Возле нашего замка тоже было озеро, — заговорил он наконец, и его голос растворился в тишине, словно она только и ждала, чтобы принять его. — Летом мы с друзьями ныряли с камней, соревнуясь, кто продержится дольше под водой. А зимой катались на коньках до самого заката… Потом с нами стала бегать Крис. Ей тогда было, наверное, лет шесть, но она всегда пыталась успеть за нами — упрямо, до красных щёк.
Лунный свет лёг на его профиль, подчеркнув линии скул и мягко зацепившись за тёплый отблеск в его глазах. Когда он улыбнулся воспоминанию, уголки губ дрогнули, и улыбка вышла чистой, без намёка на снисхождение. Я поймала себя на том, что смотрю на него слишком долго, будто хотела впитать это тепло, спрятать его глубже, пока никто не видит. В его голосе была та особая интонация, от которой становилось спокойно, как дома, хотя я и не знала, что это за чувство — «дом».
Но вместе с этим в груди поднималась тихая, тянущая печаль: у меня не было таких историй. Мои зимы и лета проходили в залах для тренировок. Вместо озёр — площадки для отработки приёмов, вместо смеха друзей — сухие команды наставников.
— А у тебя? — его голос стал мягче, почти осторожнее. — Есть любимое воспоминание из детства? Или… может, как тебя называли друзья?
Я отвела взгляд к озеру, туда, где звёзды, отражаясь в воде, казались недосягаемыми.
— У меня не было друзей, — слова прозвучали глухо, будто их приглушила сама ночь. — Всё моё детство… это тренировки.
Он задержал на мне взгляд дольше, чем обычно. Его глаза, обычно яркие и ясные, потемнели и стали глубже, как вода в тени.
— Не верится… — тихо произнёс он. — У такой девушки… не может не быть друзей.
Эти слова задели глубоко — туда, куда я никогда и никого не пускала. Перед глазами вспыхнуло лицо брата — его смех, звонкий и свободный, как журчание весеннего ручья, наполняющего талыми водами лес. Мы когда-то бегали по берегам озера, прятались за камнями, пока над нами не опустилась тяжесть обязанностей и долга. С того дня никто больше не спрашивал, чего хочу я сама. Всё решалось за меня, а я лишь училась не показывать, что внутри — пустота.
Я снова посмотрела на гладь озера. Луна расплывалась в её поверхности серебряным кругом, и этот холодный свет будто подсвечивал изнутри стены, которые я возводила годами — слой за слоем, пока за ними не стало тихо и темно.
Внезапно он чуть подался ко мне. Его ладонь легла на моё плечо осторожно, почти вопросительно, словно он боялся спугнуть этот тонкий миг. А потом — лёгкое, без давления, но всё же ощутимое притяжение. Он обнял меня. Не крепко, не требовательно — просто дал теплу коснуться меня, укрыть, будто боялся, что я могу замерзнуть прямо здесь, при свете луны.