Командующий несколько долгих секунд молча смотрел на меня, вглядываясь так пристально, словно пытался сложить в голове мозаичный портрет из воспоминаний и обрывков слухов. И вдруг в его взгляде мелькнуло узнавание — резкое, как удар молнии.
Он выпрямился ещё больше, будто и без того не умещался в этом помещении, и, слегка склонив голову, произнёс уже другим голосом — глубоким, уважительным:
— Ваше Высочество.
По кабинету словно прокатился едва уловимый шёпот, хотя все присутствующие молчали. Блондинка — его дочь — замерла с широко раскрытыми глазами, глядя то на него, то на меня, не веря услышанному.
— Ваша… что?.. — прошептала она, но осеклась под холодным взглядом отца.
Ректор, заметно напрягшись, сохранил деловую маску и кашлянул, намереваясь начать объяснение, но блондинка сорвалась раньше:
— Отец! Это всё она! Она первая на меня напала!
— Тихо, — произнёс он негромко, но так, что её губы тут же сомкнулись.
Командующий перевёл внимание на ректора:
— Я хочу услышать, что произошло… и почему меня вызвали лично.
Ректор, избегая моего взгляда, ровно изложил:
— В коридоре Академии произошёл конфликт между вашей дочерью и принцессой Элианэлой. Были угрозы и применение заклинаний. Я посчитал нужным пригласить вас… и декана факультета.
Кассин, стоявший чуть позади командующего, хмыкнул едва слышно, а затем сделал шаг вперёд. Его губы тронула тонкая улыбка, а голос прозвучал с мягкой насмешкой:
— Похоже, наш уважаемый командующий только что понял, что вмешался в дело не совсем обычной студентки.
— Похоже на то, — сухо кивнул тот, не отводя от меня взгляда.
— И всё же, — продолжил Кассин, теперь обращаясь к отцу девушки, — титул титулом, но в Академии действуют общие правила. Перед вами — не только принцесса, но и моя студентка. И я хочу, чтобы было ясно: она не нападала первой.
Командующий перевёл взгляд на Кассина — уважение в нём стало ещё более явным. Затем он снова посмотрел на меня.
— Ваше Высочество, — сказал он ровно, но уже без тени прежней холодности, — от имени своей семьи и лично от себя приношу извинения за поведение моей дочери. Господин ректор, — он повернулся к хозяину кабинета, — моя дочь будет наказана, и весьма серьёзно. Её поведение сегодня — позор для нас обоих.
Ректор кивнул, явно чувствуя, что спорить здесь уже бессмысленно. Командующий лёгким движением взял дочь за локоть, но прежде чем повернуться к двери, задержал мой взгляд и коротко добавил:
— Благодарю за то, что остановили её… и сделали это без излишней жестокости.
Я лишь чуть склонила голову в ответ.
***
Когда всё закончилось и дверь кабинета ректора мягко закрылась за нашими спинами, тишина коридора показалась почти нереальной — после напряжения последних минут она звенела в ушах.
Кассин шёл рядом, чуть сбавив шаг, будто подстраиваясь под мой ритм. Его тёмная мантия едва шелестела о каменный пол, а мягкий свет факелов скользил по его профилю, высвечивая чёткие линии и задумчивое выражение лица.
Мы шли медленно, и каждое эхо наших шагов растворялось в высоких сводах, оставляя нас наедине с собственными мыслями. Наконец он заговорил — негромко, так, что его слова будто растворялись в полумраке:
— Ты поступила правильно.
В его голосе не было пафоса, только уверенность человека, который знает, как трудно иногда сделать шаг вперёд, зная, что за ним могут последовать последствия.
Я остановилась у своей двери, коснувшись прохладной латунной ручки.
— Я просто не люблю несправедливости, — сказала я тихо, чувствуя, как эти слова звучат почти как клятва.
Кассин задержал на мне взгляд, и уголки его губ тронула едва заметная, тёплая улыбка. В глубине глаз мелькнула искра, которая, казалось, согрела этот пустой коридор больше, чем все факелы вместе.
— Вот за это, Элианэла, я тебя уважаю.
Слова прозвучали негромко, но в них было что‑то весомее любых титулов и регалий — признание человека, чьё уважение нужно заслужить делами, а не положением.
Я почувствовала, как невидимая тяжесть, державшая плечи весь день, вдруг спала, уступив место тихому, глубокому теплу. Не ответила — лишь кивнула, позволяя этой искре в его взгляде разгореться в памяти.
Кассин чуть склонил голову, будто ставя невидимую печать на сказанном, и, не торопясь, развернулся, растворяясь в тени коридора. Его шаги стихли за поворотом, оставив меня в тишине, где сердце ещё долго повторяло ритм его слов.