— Хочешь? — его голос стал мягким, почти домашним.
Я выбрала ту, где синяя полоса моря перетекала в золотое небо, и протянула ему. Кассиан расплатился, а когда передавал мне бутылочку, задержал мою ладонь чуть дольше, чем требовала необходимость.
— Чтобы запомнила этот день. И… может быть, ещё кое‑что, — добавил он тихо.
Я кивнула, сжимая в ладонях лёгкий сувенир. В гладком стекле переливалась тонкая синяя полоса, уходящая в золото, а поверх неё отражалось моё лицо — с улыбкой, которая, кажется, давно покинула меня, и вернулась только сейчас.
Мне вдруг стало жаль, что солнце уже клонится к горизонту. В груди защемило тёплое, немного тревожное чувство: я хотела, чтобы такие дни случались чаще… и чтобы он был в них.
Мы шли дальше вдоль набережной, и каждый шаг казался всё медленнее, словно и река, и город, и мы вдвоём не спешили отпускать друг друга.
***
Мы дошли до ворот, за которыми в полутьме уже вырисовывались аллеи Академии, укутанные первым вечерним сумраком. В воздухе стоял тихий запах влажной травы и камня, остывающего после тёплого дня.
Мы замерли на мгновение, словно оба пытались оттянуть ту секунду, когда придётся разрушить хрупкую, но прочную тишину, сплетённую между нами за этот долгий, насыщенный день. Кассиан отпустил мою руку медленно — настолько, что я почти ощутила, как он даёт мне возможность, если захочу, удержать его. Но я не удержала — только чуть сжала пальцы перед тем, как они разомкнулись.
Вечерний свет мягко ложился на его лицо, подчеркивая чёткую линию скул и лёгкую тень у губ. В его взгляде было что‑то спокойное, тёплое… и тихо‑опасное, как огонь, который не спешит разгораться, но способен обжечь.
— До встречи, — произнёс он негромко. Эти слова звучали просто, но в них ощущалось обещание, которое невозможно было назвать вслух.
Я кивнула, чувствуя, как на смену теплу его ладони в пальцы незаметно закрадывается лёгкий холод. Этот холод был странно знаком — он всегда находил способ быть рядом, как напоминание, что тишина тоже может говорить.
Мы ещё раз обменялись коротким взглядом — таким, в котором можно утонуть, если позволить себе. Я шагнула за ворота, и створки медленно закрылись, отделяя нас друг от друга. Но в груди всё ещё оставалось ощущение его взгляда — тёплого и немного притягательного, как будто он удерживал меня на своей стороне, несмотря на расстояние.
Шум внешнего мира остался где‑то за стенами, а в сердце осталась только неровная пульсация — не от долгой прогулки, а от чего‑то большего, что между нами сегодня родилось и чего я ещё боялась назвать.
Фрагмент от лица Кассиана Люмьеррейн
Я проводил принцессу до Академии. Стоило ей скрыться за тяжёлыми створками ворот, как всё вокруг изменилось. Вместе с её шагами ушло тепло, пропитавшее этот день, а на его место лег тонкий, почти невесомый холод — тот, что всегда сопровождает её, как молчаливая тень. Я чувствовал его раньше: в её прямой спине, в выверенной скупости движений, в осторожности слов. Этот холод был не от ветра — он рождался в ней самой, давно, ещё до того, как мы встретились.
Я медленно направился к себе, но мысли упорно возвращались к ней, как река к своему истоку. Я не мог понять её родителей. Как можно добровольно лишить ребёнка того, что формирует душу? Праздников. Смеха. Беззаботных прогулок. Маленьких, почти невесомых воспоминаний, которые потом спасают в самые тёмные дни. Разве не в этих крошечных радостях человек находит силы жить, любить, доверять? Они вырастили воительницу, наследницу… но украли у девочки её собственное детство.
Сегодня, идя рядом с ней по улочкам, я видел, как она осторожно тянется к каждому новому впечатлению, словно пробует воду кончиками пальцев перед тем, как войти. Как с недоверием приняла жареный миндаль — и с каким тихим, почти детским удивлением ощутила его вкус, будто сама еда для неё была частью запретного, незнакомого мира. Как улыбка — редкая, хрупкая, как солнечный блик на стекле — медленно расправлялась на её лице… но взгляд оставался настороженным, словно она ждала, что этот момент вот-вот отнимут.
Мне жаль её. Но не той жалостью, что смотрит сверху вниз — нет. Это жгучее желание согреть, заслонить её от того внутреннего холода, что тянется за ней из глубины лет.
Сегодня я видел, как её броня треснула. И я намерен продолжать. Хочу, чтобы в её глазах больше не было этой тени, поселившейся там навсегда. Хочу, чтобы там жили ясность, мягкость и свет.