И, наконец, я признался себе — пусть тихо, внутри, без лишних слов: это больше не просто забота. Я влюбляюсь в неё. И с каждым днём это чувство становится крепче, расправляет во мне крылья, которым до этого было тесно в клетке. И я знаю — однажды они поднимут меня туда, где буду только я, она… и ни следа её холода.
Фрагмент от лица Элианэлы Фроствейн
Дверь моей комнаты закрылась за спиной мягким, глухим звуком — и вместе с ним отрезала остатки шагов и голосов, что ещё эхом тянулись за мной. Я на миг осталась стоять, прислонившись к холодной створке, будто хотела удержать в себе тепло, которым был наполнен этот день, не дать ему рассеяться в сумерках.
Всё внутри было по‑прежнему безупречно упорядочено: аккуратная стопка книг на столике, сложенная форма, туго перевитый пояс. Я поставила бутылочку с песком рядом, в то место, куда утром обязательно ляжет солнечный луч. В прозрачном стекле тянулась тонкая синяя полоса моря, сменяющаяся золотым небом, — крошечный мир, заключённый в ладонях. Я задержала на нём взгляд, и внутри, под рёбрами, снова отозвалось то тихое, незнакомое чувство, что поселилось во мне ещё на ярмарке. Оно было как мягкий свет под закрытыми веками — тёплый, щемящий.
Сбросив платье и укрывшись мягким халатом, я подошла к окну. За стеклом сад уже тонул в первых синих тенях ночи. В воздухе сплелись вечерняя прохлада и густой аромат цветущих кустов; где‑то внизу лениво прошелестел лист, коснувшись камня. Город за стенами дышал своей жизнью, но в моей памяти он остался сегодняшним — золотистым, переливчатым, с вкусом сладкой ваты на губах и музыкой флейты, растворённой в шуме голосов.
Я вспомнила, как Кассиан держал меня за руку, как останавливался, чтобы показать что‑то незаметное другим — узор на старой вывеске, тонкий блеск в витрине, маленькую часовню в тени деревьев. В его взгляде не было ни тени насмешки — только терпение, внимание и… то, что я пока боялась назвать, чтобы не спугнуть.
Лёжа в постели, я уткнулась лицом в прохладную подушку и вдруг почувствовала липкость медовой глазури на пальцах так отчётливо, словно вкус миндаля и шум набережной всё ещё были со мной. Мысли текли медленно, мягко, в такт дыханию. Как легко рядом с ним… как свободно. И как странно — этот день был чужим моему прошлому, но удивительно родным моему сердцу.
Сон подступал, словно тёплая волна, медленно накрывающая берег. И уже на самой её кромке, в зыбком полусне, я поймала себя на шёпоте, тихом даже для самой себя:
— Если это и правда счастье… тогда я хочу запомнить его до последней искры.
Ожидание
Воскресенье тянулось ровно и вязко, как серое зимнее небо за окном. День медленно истекал сквозь пальцы, словно густой мёд — без событий, но с непривычной тяжестью ожидания. Я почти не отходила от стола: листала книгу, делала пометки в тетради, но слова расплывались, а чернила ложились в строчки, которые ничего не значили. Мысли то и дело срывались прочь — туда, где ещё хранился вкус вчерашнего дня.
Они скользили по памяти, как пальцы по шелковой ленте: звон ярмарочной площади, тёплый миндаль в сахарной корочке, полутень его взгляда, слова Кассиана, которые теперь вспыхивали в сознании внезапно и обжигали не меньше глотка слишком горячего чая.
Внутри меня всё ещё стояла та особая, тёплая тишина, в которой слышны отголоски чужого смеха, запахи пряностей, ритм шагов по каменной мостовой… и то странное чувство, что этот город — уже почти мой. Я ловила себя на мысли, что привыкла к нему. К его шагам рядом. К лёгкому наклону головы, когда он что‑то показывал. К молчанию, в котором не было пустоты, только понимание.
Странно, как мало времени для этого понадобилось. Странно… и пугающе. Чувства всегда казались мне чем‑то ненадёжным, зыбким, а я привыкла стоять на прочном камне.
***
Когда солнце уже клонилось к закату, дверь тихо отворилась. На пороге стояла Крис, и плащ с вышитым золотом гербом мерцал в последних лучах дня, словно поймал их для неё. И в ту секунду я поняла — успела соскучиться. По её присутствию, по голосу, по самому ощущению, что в комнате есть кто‑то живой, кто способен разрушить тишину.
— Наконец‑то, — вырвалось у меня теплее, чем я хотела показать.
Крис улыбнулась краешком губ — сдержанно, но без обычного холода. Сняла перчатки, аккуратно положила их на стол. Начала рассказывать: о том, как мать принимала иностранных гостей, как в это время года королевский сад стоит особенно тихий, с тяжёлыми ветками, усыпанными инеем, и о запахе любимого пирога, который она ела почти в полночь.