Крис улыбнулась краешком губ — сдержанно, но без обычного холода. Сняла перчатки, аккуратно положила их на стол. Начала рассказывать: о том, как мать принимала иностранных гостей, как в это время года королевский сад стоит особенно тихий, с тяжёлыми ветками, усыпанными инеем, и о запахе любимого пирога, который она ела почти в полночь.
— И ещё… — её голос чуть потемнел, стал суше, как осенний лист. — На старом тракте замечены мелкие демоны. Патрули удвоили. Ты понимаешь, что это значит.
Я медленно кивнула. Перед глазами вспыхнуло воспоминание — как холодная тень метнулась так близко, что я услышала её сиплый вздох; как когти рванули ткань рукава; как сердце застучало неровно, болезненно, будто хочет вырваться из груди. Мы обе знали — это не случайные байки. Это приближение.
Молчание заполнило комнату, и оно было не пустым, а плотным, как воздух перед надвигающейся грозой. Я чувствовала, как в нём рождается давление — будто где‑то за пределами стен уже ползёт тусклая зарница, готовая разорваться вспышкой.
Лёгкий укол страха скользнул под рёбра: а что, если это хрупкое, не успевшее раскрыться счастье исчезнет, прежде чем я успею вдохнуть его полной грудью? Что, если шаги демонов снова отзовутся в наших аллеях — и придёт время, когда придётся забыть всё, кроме стали в руках?
И в эту секунду за окном тонко дрогнуло стекло, подхваченное порывом холодного ветра. Мне показалось, что я слышу — далеко, где‑то на границе слуха — первый глухой рокот грозы, ещё скрытой за горизонтом.
***
Понедельник впустил нас в новый день сухим морозом, колким, как стекло, и светом, который казался будто выжатым из бледного зимнего солнца — ленивым, неохотным. В столовой царила непривычная полупустота: стулья отодвинуты, столы без спешки убраны, даже воздух там был какой‑то сонный.
Дариус и Калин уже сидели за нашим столом. Калин, вечно готовый к шутке и лёгкой подколке, сегодня был не в своей роли: его пальцы мерно барабанили по краю стола, а взгляд цеплялся за что‑то далёкое. Я видела, как он пару раз начинал что‑то говорить, но так и не находил слов.
— Ты что, язык проглотил? — тихо спросила я, присаживаясь.
— Просто думаю, — он чуть пожал плечами и ухмыльнулся краем губ. — Иногда это полезно.
— Опасно, я бы сказала, — не удержалась я. Но ответная усмешка была тёплой, хоть и рассеянной.
Дариус, заметив нас с Крис, будто оживился. Он приосанился и, не глядя прямо, подвинул к ней свободный стул. Когда она опустилась на него, он так же ненароком придвинул ближе кружку с горячим напитком — жест почти интимный в своей обыденности.
— Спасибо, — Крис произнесла едва слышно, но в её голосе было что‑то мягкое, редкое для неё.
Их взгляды встретились, задержались — на одну лишнюю секунду. В этой секунде было больше слов, чем в целых абзацах разговоров.
— Здесь сегодня как‑то пусто, — заметил он вслух, словно стряхивая с себя то молчание.
— Народ ещё не проснулся, — сказала я, обводя глазами зал.
Взгляд зацепился за странность — ни одного преподавателя. Не в углу у окна, не у стойки, не проходящих мимо. Пустота там, где я обычно видела знакомые фигуры, была слишком ощутимой. В груди шевельнулась тихая, но острая нота беспокойства.
— Что, опять совещание? — спросил Калин, заметив, куда я смотрю.
— Может быть… — ответила я неуверенно. — Или что‑то, о чём нам пока не говорят.
Я поймала себя на том, что жду — жду, что появится декан. Что появится привычная опора в этом зыбком утре. Но дверь так и оставалась закрытой.
Мы перешли на лёгкие темы, но за этой лёгкостью сквозили другие слои: я видела, как между репликами Дариус и Крис бросали друг другу короткие взгляды, тёплые, тихие, почти украденные у всех остальных. Даже Калин, встрепенувшись, пару раз хмыкнул с тем видом, как будто что‑то понял… и решил хранить это знание при себе.
А я, глотая тёплый, чуть приторный пар, вдруг осознала: в этих утренних запахах свежего хлеба и гуле голосов за дальними столами есть крошечный остров спокойствия. Но за его берегами — что‑то другое. Как будто в воздухе, за окнами, уже собираются тяжёлые тучи. И я не знала, кто первый услышит далёкий рокот.
***
Вечером, после последней пары, коридоры Академии гудели, как потревоженный улей. Шум шагов, перешёптываний и обрывков чужих фраз сливался в единый гул, от которого дрожали витражи. Студенты стекались к широким дверям главного зала — кто с любопытством, кто с тревогой в глазах.